Зарубежный детектив - Дьердь Сита

— У Делакура была племянница примерно в возрасте вашего племянника?

— Племянница, да, мадемуазель Анжелина. Жила она не в самом имении, а в домике со своей матерью, в другом конце парка, довольно далеко от главного здания. Знаете ли, в Алжире мы пространства не мерили.

— Вы можете обрисовать эту девушку?

В ту же секунду Лебрель уловил, как собеседник насторожился и напрягся:

— Знаете ли, я ее не очень-то разглядывал. Да и приезжала она только на каникулы, а в остальное время жила в столице, в Алжире, там и училась.

— Ваш племянник знал ее?

— Еще бы. Они даже дружбу водили. А жена моя звала их голубками.

— Несмотря на такую разницу в положении?

— Сразу видно, что вы не жили в Алжире! Это верно, что Делакуры богачи, а мы — бедняки. Но Жюльен был единственный маленький француз во всем имении, не считая, конечно, сына хозяина. И маленькой барышне пришлось бы одной находиться среди арабчат, не появись Жюльен. Ясное дело, потому они с Жюльеном и поладили. То бишь поначалу. Потом же, когда Жюльен стал ходить с нами на уборочные работы, Анжелина немного оказалась брошенной. Примерно в это самое время из Франции прибыла девочка, ее ровесница, Клара. Нам сказали, что это дочка подруги мадам. Личиком удалась, а шустростью и хитростью — сущий мальчишка, эта Клара. Но она недолго пробыла. Скучала, и родители ее затребовали. Анжелина немного ревновала, потому как Жюльен с Кларой тоже хорошо ладил. Должен сказать, что здоровьем племянница хозяина не вышла, в Алжире ее лечили по нервной части. Заметьте, мне неведомо, было ли депрессией то, что по тем временам именовали неврастенией. Дело в том… Короче, Клара быстро отбыла назад во Францию. Сама мадам Делакур ее отвезла.

— Когда именно?

— Не могу сказать точно. Я отлучался несколько раз — ездил по району собирать рабочую силу, эпидемия дизентерии валила наших рабочих. Прибываю с новой партией и узнаю о несчастье — Анжелина погибла! Лакдар, слуга господина Делакура, обнаружил ее тело в овраге, уже наполовину обглоданное шакалами. Можно сказать, что смерть Анжелины означала для всех нас начало конца. Вскоре и повсюду началась смута. Поначалу волнения нас обходили. Но потом наступила пора великих страхов для всех белых, как вам известно. Нападения, засады против французских войск. Мы репатриировались одними из первых. Помню еще, как грузили гробы с останками Анжелины, ее деда и бабки, чтобы захоронить во Франции, где господин Делакур приобрел новое владение.

— То самое, которое у него теперь в Йере?

— Именно.

— Почему вы не остались служить у него?

— Потому что в новом поместье он сохранил прежний персонал. Не хотел рисковать, увольняя их: пришельцев из Алжира, черноногих, и так не шибко здесь жаловали в то время. Представляете, сколько бы шуму это наделало! А потом, признаться, мне было боязно иметь дело с шестьюдесятью французскими рабочими в имении площадью больше ста гектаров. Я предпочел поискать работу в хозяйстве поменьше, где и ответственность не такая. Впрочем, хозяин это правильно понял. Выправил мне хорошие документы. Благодаря его связям мне и пособие по репатриации назначили без заминки, и по максимуму.

— А что сталось с Жюльеном Комбрэ?

— Ему тоже пришлось пройти все это. Их с матерью репатриировали через несколько месяцев после нас. Мы попытались жить вместе, но это оказалось невозможным: моя жена и моя сестра никогда не могли выносить друг друга. Жюльен стал немного странным, должно быть, из-за смерти Анжелины. Говорливый прежде, он часами сидел молча. Куда-то пропала вся его живость. А как он мне отвечал, надо было посмотреть! Что ж, за те несколько недель, что он провел у нас, они так и не нашли общего языка с моей женой, которая, прямо скажем, сердца своего в него не вкладывала. Поди разбери этих баб: ревновала, что ли, меня к мальчишке?!

Пату, с самого начала беседы прилежно выстукивавший показания на машинке, на секунду прервался. Управляющий бросил на него равнодушный взгляд, словно спрашивая, как тот истолкует его слова, потом дернул головой и продолжил:

— Постараюсь пояснить свою главную мысль: все бы хорошо сложилось у Жюльена, сумей мы пристроить его на учебу. Вот только деньгами не располагали, а потом эта чертова война в Алжире грянула! Сколько мыслей дельных было в голове у мальчика! А до чего изящные стихи писал! Не возьму в толк, откуда набрался он всей этой красоты. За то недолгое время, что он у нас провел, исписал две тетрадки! Вечерами сочинял, пока жена посуду мыла, а я счета в порядок приводил. Полагаю, если хорошенько поискать, то отыщутся у меня где-то эти тетради. Он их среди других вещей в сундучок уложил, и, когда мы покидали Алжир, жена по ошибке его прихватила, думала, ценные вещи в сундуке, хотела во что бы то ни стало все увезти. А когда разглядела потом, скандал закатила, короче, я сундучок все хотел Жюльену вернуть, но он сюда так никогда и не выбрался. И, видно, считал его потерянным. Пойду поищу на чердаке. Вы бы передали его моей сестре, это обрадует ее, я уверен. Пусть жена говорит, что хочет, но моя сестра любила своего мальчика!

Лебрель и Пату на некоторое время остались вдвоем, и комиссар тихо сказал:

— У меня впечатление, что я забыл все свои вопросы. Немного мы от него узнали. Во всяком случае ничего такого, что хотя бы приблизительно проясняло два убийства в Йере.

— А разве их два?

— Объясню позже. Да и связаны ли они? Поди узнай!

Пату двумя пальцами вставил новый лист в каретку своей портативной машинки и приготовился продолжать запись показаний Эрнеста Гланэ.

— Тебе надо пройти курсы скорописи по методу Пижье! — агрессивно, сам не понимая почему, бросил Лебрель.

Появление полной женщины в цветастом платье с пятнами пота под мышками несколько разрядило атмосферу. Запыхавшаяся, взмокшая, она замерла на пороге и стала разглядывать двух мужчин, которые встали и представились. Женщина хохотнула и, наполнив стакан водой из-под крана, процедила:

— Что, уже сюда докатилось расследование преступлений в Йере? Во дает полиция! Но ошибается в свидетелях! Жюльена мы лет десять как не видели и, ясное дело, ничего не знаем!

— Это нам уже сказал ваш муж, — терпеливо произнес Лебрель. — Я выполняю приказ. Правосудие в Йере интересуется пребыванием вашего племянника в имении Делакуров в Алжире.

— Ах, вот оно что! Те несколько недель, что он провел у нас? В то время Жюльен на бандита никак не походил. По крайней мере, еще не походил!

— На данной стадии расследования, мадам, ничто не говорит о том, что он им стал. Пока не будет доказано обратное, он-то как раз — жертва!

— Порядочных людей не убивают!

Комиссара покоробило от такого наивного злопыхательства, но виду он не показал. Женщина налила себе еще один стакан воды, которая тут же превратилась в струйки пота, растекшегося по ее круглому лицу, полным, розовым до красноты щекам.

— Если бы мне приспичило говорить, уж я бы порассказала на этот счет. Да только этим мальчика к жизни не вернешь! Эх, вместе с двумя девчонками из имения это была дьявольская троица! Ох и резвились они на своих огромных угодьях… И без конца хохотали, так нормальные не смеются!

У Лебреля возникло желание приказать ей заткнуться — столько недоброжелательности, даже злобы, сквозило в словах женщины.

— Чем вам не угодил этот ребенок, — спросил комиссар очень мягко, еле слышно, чтобы заставить собеседницу прислушаться, — что он вам сделал?

Он не решился добавить — «что столько лет спустя, даже после его смерти, вы вспоминаете о нем с такой лютой ненавистью?».

— Ребенок? Какой ребенок?

— Ваш племянник Жюльен!

— Ребенок, говорите? В пятнадцать лет, примерно столько было ему в ту пору — он уже был выше меня на добрых десять сантиметров! Я, конечно, не каланча, но все же. Это уже был маленький мужичок, вот где правда! Который пялил глаза на обеих девчонок и не терялся в их обществе. Развратный он был, вот какой! Так и кончил!

Комиссар уже собрался прервать этот мерзкий монолог, хотя все равно придется отражать его в рапорте, когда Эрнест Гланэ, неслышно спустившийся с чердака, поставил перед ним сундучок, точно такой же, как был у него самого в годы лицея, в Лилле.

— Вот вещи Жюльена, которые мы вывезли из Алжира, — сказал управляющий. — Ценности большой не составляют, однако, повторяю, сестра моя была бы рада…

Жена резко перебила его:

— Эта? Она никогда не интересовалась сыном, даже при его жизни-то. Что ей теперь эти пустячные мальчишеские сокровища! Выбросит в мусор, и все! Что и нам следовало бы сделать давным-давно. Где ты ее откопал, эту рухлядь?

Лебрель не дал Эрнесту Гланэ ответить:

— Этот ящик весьма интересует полицию в Йере, мадам. Возможно, его содержимое не представляет никакого интереса, но кто знает… Обязанность полиции — все проверить. — Сам того не желая, он произнес эту фразу чересчур торжественно. Женщина открыла было рот, чтобы возразить, но не нашлась и промолчала.