Зарубежный детектив - Дьердь Сита

— Его детство и отрочество пришлись на время войны в Алжире, не надо забывать. А там в ту пору происходили страшные вещи.

— Конечно. Но то, что повлияло на него, имело, как мне кажется, скорее личный характер. В своих рассказах об Алжире он никогда не упоминал войну. Говорил о другом, непохожем укладе жизни, о маленьких арабах — своих приятелях, чем шокировал многих.

Она теребила «молнию» на сумочке, явно нервничая, совсем как мадам Комбрэ. Жардэ угадал ее состояние.

— Еще что-нибудь?

— Да. Когда вы нас с мужем допрашивали первый раз, вы спросили, не замечали ли мы на нашей карусели во время праздника в Кро одинокой девушки, уже довольно взрослой, совсем барышни. И тогда с чистой совестью мы ответили — нет. По двум причинам. Во-первых, потому что мы не разглядываем людей, катающихся на деревянных лошадях, во-вторых, потому, что взрослых катается больше, чем думают, наверно, просто затем, чтобы вспомнить детство. Однако, после смерти Жюльена мы с мужем не перестаем задаваться вопросами, пытаемся вспомнить. И впрямь, в первый вечер нашей работы в Кро, какая-то немного странная девушка уселась эдакой амазонкой на лошадь. Жюльен выглядел озадаченным и оглядывался, словно виноватый, который таится. Не знаю, как это вернее сказать, но, пока крутилась карусель, он все продолжал поглядывать вокруг, как если бы опасался чьего-либо появления. И лишь когда девушка сошла, вроде бы успокоился и занялся другими клиентами, как обычно.

— Удивительно, что вы не вспомнили об этом, обнаружив тело Комбрэ…

— И тем не менее это так. Мы растерялись, плохо соображали. Эта смерть поселила в нас страх. И теперь всякий раз, заговаривая об этом, мы с мужем вспоминаем новые подробности. И прежде всего эти. Девушка явилась довольно поздно, перед самым окончанием гулянья. Когда карусель опустела, Жюльен сказал, что ему надо срочно отлучиться и что он займется каруселью по возвращении, что он «ненадолго». Муж разрешил, мы видели, как он сел в свою машину, чтобы быстрее обернуться. Выглядел он озабоченно. На следующий день я ничего особенного не заметила — он работал как всегда.

— А на следующий день девушка опять пришла?

— Совершенно верно, ага, но на сей раз гораздо раньше и сделала много кругов. Жюльен был более раскован, чем накануне, но все же беспокойно поглядывал вокруг. Немного поболтал с ней, а потом что-то произошло: когда девушка спустилась на землю, ее уже ждал какой-то парень, и они ушли вместе.

— Что за парень?

— Лет тридцати, солидный, я не очень его разглядела. Но Жюльен, казалось, был возмущен, даже раздражен. Потом, уж и не помню толком, началась сильная гроза, и нам пришлось поспешно останавливать карусель. Нас ведь было всего трое — этого мало. А такая карусель, скажу я вам, требует бережного обхождения. В общем, думали только о том, чтобы уберечь ее от грозы и, когда, наконец крепко увязали все веревки, то вымокли, как говорится, до нитки.

— И после этого Комбрэ снова поехал прокатиться на машине?

— Не думаю. Не помню. Нам с мужем было не до того, скорее бы обсохнуть. Вот я все болтаю-болтаю, а сама думаю, вам-то какой интерес это слушать.

— Большой. Жаль только, вы не сказали мне об этом в день смерти Комбрэ. Был бы выигрыш во времени.

Жардэ произнес это мягко, в форме дружеского упрека, и она смутилась, зарделась, отреагировав в итоге гораздо острее, чем если бы ее сухо отчитали, как это, по ее представлениям, принято в полиции.

— Нас словно парализовало. Надеюсь, вы мне верите, когда я говорю, что все эти подробности всплыли в моей памяти позже. Мы ничего не собирались утаивать. И в доказательство я пришла сама рассказать обо всем. И потом, вы ведь знаете, мы принадлежим к кругу людей, для которых слова «свидетель», «полиция» означают массу осложнений. Меньше говоришь — меньше хлопот!

Она быстро поднесла ладонь ко рту в знак того, что невольно сболтнула глупость. Жардэ улыбнулся и продолжил:

— На следующий день был праздник 14 июля, если не ошибаюсь?

— Да, это было четырнадцатого. Гроза ничуть не убавила жару. Я еще сказала мужу: «До пяти небось никого не будет!» Но карусель брали штурмом с самого утра. Мой муж и Жюльен прямо сбились с ног!

— А вечером девушка снова пришла?

— Нет.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно уверена. Я еще сказала мужу: «Парень, который ее провожал, снова пришел и, похоже, ждет кого-то, конечно же, ее». Потом он ушел.

— А как вел себя Жюльен в этот момент?

— Не уверена, заметил ли он происходящее, потому что собирал жетоны, и муж даже был вынужден помочь ему.

— На следующий день вы перебрались в Луна-парк, так?

— Да.

У Жардэ было странное чувство, будто он медленно продвигается, хотя и в темноте, и узнает то, о чем уже догадывался. Все, что рассказывала ему мадам Сенешаль, напоминало что-то вроде электронных рисунков, которые недавно ввели на телевидении — цветные квадратики мельтешат, вроде калейдоскопа, но, соединяясь, в конце концов образуют нужное изображение.

— И еще хочу добавить, — спохватилась мадам Сенешаль. — Скорее впечатление, чем уверенность: в Йере Жюльен виделся с людьми, которых, кажется, хорошо знал. И поддерживал с ними не такие отношения, как со случайными встречными, например с ярмарочными.

— Что заставляет вас так думать?

— Так, отрывочные признания… Вообще-то Жюльен был не из разговорчивых.

— То есть?

— Однажды ему предстояли крупные расходы по машине… починить чего-то… Я знала, что денег у него не много. Но он заявил мне, сияя: «Не беспокойтесь!» Спустя два дня машина была исправлена, хотя аванса он у меня не попросил.

— На похороны приехала его мать.

Жардэ краешком глаз внимательно следил за мадам Сенешаль и не был удивлен ее реакцией:

— Его мать? Признаться, он никогда о ней не говорил. Наверное, порвал с ней всякие отношения?

— Именно так. Достигнув совершеннолетия, покинул родной дом, где они вместе жили. А на деньги, оставшиеся в наследство от отца, купил себе подержанную машину.

Жардэ ожидал вопросов, но их не последовало. Мадам Сенешаль лишь спросила задрожавшим вдруг голосом:

— Когда хоронят Жюльена?

— Не знаю. Похоронами занимается его мать. Я предупрежу вас, как только нас известят.

Вставая, она немного поколебалась, прежде чем пробормотать:

— Не говорите мужу о моем визите, ладно? Все равно он скажет, что я болтунья и заставила вас напрасно терять ваше драгоценное время.

Солнце нещадно палило, несмотря на ранний час, когда комиссар Жардэ прибыл на кладбище в Йере, где должны были хоронить Жюльена. Больше наблюдатель, чем участник, он не захотел смешиваться с теми, кто явился сюда, чтобы проводить несчастного парня в последний путь. Комиссар отметил про себя, что народу собралось негусто.

— Почти никого нет, — тихо сообщил он, обращаясь к Бакконье, которого, сам не зная зачем, попросил сопровождать его.

Кроме мадам Комбрэ, уже без косметики, одетой в то же самое платье, что и накануне, а волосы покрыты черной креповой косынкой, и, кроме мадам Сенешаль, за простым гробом шло не более полутора десятка людей, весьма безразличной наружности, переговаривавшихся промеж собой и вытиравших потные лбы.

— Знаете, — сказала ему чуть позже мадам Сенешаль, — не надо думать, что люди с каруселей не любили Жюльена. Просто вчера все поздно легли спать, а похороны так рано…

Так решила мадам Сенешаль, и комиссару оставалось лишь с ней согласиться. На что рассчитывал он, идя на кладбище? Что убийца последует за телом своей жертвы? Да и кого он знал, кроме мадам Комбрэ и Сенешалей?

— Пошли? — спросил он Бакконье, и они тронулись вслед за кортежем, чуть на расстоянии.

Общее кладбище. Неглубокие, вырытые по мерке могилы, откуда иной раз извлекали совсем еще крепкие гробы, даже после пяти лет, проведенных в земле. Так требовал регламент. Гробы, которые могильщикам часто приходилось рубить топором, чтобы извлечь останки, иногда совершенно истлевшие. Рассыпающиеся кости перекочевывали прямо в пластиковые пакеты… Гроб Жюльена спустили в яму. Тонкая доска и всего несколько сантиметров земли отделяли его от ближайших захоронений.

Жардэ ненавидел себя за собственное безучастие к этому жалкому зрелищу, к этому пучку роз, брошенных на крышку крашеного гроба, к этой женщине, прислонившейся к его груди с горьким вздохом:

— Мадам Сенешаль, ну же, мадам Сенешаль, — глупо повторял он, гладя ее по плечу.

Потом гроб быстро засыпали землей двое рабочих, поодаль ожидавших этого момента, в майках на обожженных солнцем телах, с лопатами в руках. После чего на кладбище вновь воцарились неподвижность, ослепительный белый свет и тягостная тишина, лишь изредка нарушаемая чириканьем пташек.

Полицейские распрощались с Сенешалями и подождали мадам Комбрэ.