Верую… - Леонид Пантелеев

И, рассердившись на самого себя, резко открыл следующую дверь. Сразу повеяло морозцем. У распахнутого настежь окна у пулемета дежурили полулежа полковник Михайличенко и генерал Тяжельников.

— Здорово, братушки! — засмеялся Хабалов. — Это с каких же пор и почему полные генералы оказались у нас за пулеметами?

— А так что, ваше благородие, потому, — в тон ему ответил Михайличенко, — что рядовых пулеметчиков в наличии у нас нема. Это во-перьвых. А во-вторых, еще и потому, что для генералов в этом доме другого дела не находится.

— Скоро, я боюсь, генералов у нас будет больше, чем рядовых, — мрачно сказал Тяжельников.

— А пулеметов больше, чем патронов к ним…

— Ничего, ничего, — сказал Хабалов. — До Иванова додержимся.

— Простите меня, Сергей Семенович, — сказал Тяжельников, — но не верю я в этого Иванова. Чем он, скажите, лучше нас? И чем его солдаты надежнее тех?

Он кивнул на окно. И «те» словно услышали его. Над головой у генералов звякнуло, и на пол посыпались мелкие осколки стекла. Хабалов посмотрел. Стекло фрамуги ровно посередине было аккуратно пробито винтовочной путей.

— Так, — сказал он. — Все-таки постреливают!

— По Адмиралтейству постреливают, Адмиралтейство не отвечает.

— Полагаю, что это правильно, — сказал Хабалов. — Мы держим оборону. Задача — додержаться до Иванова. У того — батальон георгиевских ка-алеров, а главное — возможность двинуть хоть целую дивизию с фронта.

— А-а, — махнул рукой Тяжельников.

Следующая комната, куда заглянул Хабалов, была кабинетом товарища министра. Ковры, шкафы с зелеными шторками, большой письменный стол, над столом — портрет государя императора. У окна, выходящего в сторону Невского, подремывал у пулемета, согревая руки, как в муфте, в рукавах шинели, молодой, но уже обросший рыжеватой щетинкой солдат. Увидев генерала, он очнулся, стал выпрастывать руки из рукавов, хотел подняться.

— Сиди, сиди, ладно, — сказал Хабалов.

Но солдат освободился от пут, вскочил, вытянулся:

— Здравия желаю, вашество!

— Здорово! Почему один? Где напарник?

— Не могу знать, вашество.

— Как не можешь знать?

— Ушов.

— Куда ушел?

— По нужде ушов.

— Давно?

— Ну… не знаю… Мабуть, вже два часа.

— Утек, что ли?

Солдат дернул плечами.

— О, мерзавец!.. Ну, что у тебя тут? Тихо?

— Как тихо? Ходят усякие. Поют. Постреливают маненько.

— Не отвечаешь?

— Ни. Приказ был не отвечать.

— Правильно. Только уж если эти на штурм пойдут — тогда и мы откроем. Но, дай господь, может, и обойдется. Лучше бы, ты знаешь, без этого. Как тебе кажется?

— Так точно, вашество. Лучше без этого.

— Ты ел?

— Ни.

— Хлеб не получал?

— Где же? Сказали — нема.

— Маленько все-таки достали. Поди вниз, там у лестницы такая комнатка, вроде каптерки. Прапорщик Преображенского полка… не помню фамилии… Скажи: прислал командующий. Получить хлеба два фунта и чай с сахаром.

Солдат оживился, повеселел.

— Спасибо, вашество. А как же «максим»? — показал он на пулемет.

— У пулемета я пока подежурю. За пятнадцать минут обернешься?

— Так точно, вашество. Я швыдко…

Генерал позвонил по телефону адъютанту, сказал, что находится в кабинете товарища морского министра. В случае чего — пусть обращаются сюда.

Закутался как в бурку в шинель, прилег на диванчик у пулемета. За окном — солнечный зимний день, деревья Александровского сада, за ними — перспектива Невского, купола костелов и кирок, стеклянно поблескивающий большой черный глобус на башне дома, где помещается американская компания швейных машин.

Голова приятно кружилась. Может быть, пертусин так действовал?

«Только бы не заснуть… О чем же думать? Надеяться на приход Иванова? На чудо? Помоги, господи! Сотвори чудо… Но если чуда не будет? Иванов… какой он? Симпатичный… простой… из дерева тесанный. Но — не Суворов, не Кутузов и даже не Тьер. Государь его любит, потому и назначил. Иванов — крестный отец наследника… Николай Иудович… Дал же бог такое отчество такому человеку! Интересно знать, — что ж, и ему дан такой же приказ: „завтра же повелеваю“?.. Нет, братцы, теперь-то уж совсем не выйдет. А что выйдет и что будет? Вот это, что там, за окном, — разольется по всей России? Что ж, из окопов не уходят! Всегда ли, при всяких ли обстоятельствах? Ведь это государыня императрица — мудрая женщина — тогда же, на последнем приеме, сказала: „Вы можете уйти… а нам уходить некуда“. Она умница, она видела, чувствовала, предчувствовала — то, чего мы не видели и не чувствовали. „О, что будет, что будет!“ — сказала она, подняв глаза к небу. А ведь я, грешный человек, подумал тогда, что это обычная дамская истерика… О них, о них надо думать — не о себе! Как они там — в Царском? Ведь и наследник, и все девочки, великие княжны, и даже эта колченогая фрейлина Вырубова лежат больные. Удивляются — как могла проникнуть во дворец детская болезнь корь? А это наследник заразился в Могилеве от своих тамошних товарищей-кадетов. Я же их видел обоих — этих наперсников цесаревича. Постойте, когда же, где? Ах, да. На всеподданнейшем докладе, в ноябре, кажется. Иду к государю и вдруг слышу — оглушительный мальчишеский хохот… Открывается дверь, и долговязый матрос с подносом… на подносе чайный прибор и остатки молока в стакане… перешагивает левой ногой через порог, а правую поднять не может! Это наследник сидит на полу, держит его двумя руками за ногу и хохочет. И эти — кадетики — тоже заливаются. Один рыженький, в веснушках. А матрос дрыгает ногой, сердится и просит: „Алеша, оставь, не шали!..“ Тогда же, позже… я уже кончал доклад, наследник, раскрасневшийся, вбежал в кабинет. Вбежал и как вкопанный… „Поздоровайся, Алексей“. Шаркнул ногой, поклонился… отлично поклонился… по-военному… по-офицерски. „Ну, иди, не мешай нам“. Он вышел, я говорю: „Какой большой стал наследник и какой красивый мальчик!“ — „Да, но ужасный шалун… прямо не знаю, что с ним делать!..“ А вот и Вера! Почему ты в этом бальном платье, Верунчик? Куда? На журфикс? К Занкевичам? Ах, да, да, я и забыл… Подожди, что-то надо сделать. Глупости! Что я без сапог — это ничего, это — пустяки, но что-то надо сделать. Ах, да — пертусин! Надо взять побольше пертусина. Но почему, скажи, в нашем моторе сидит князь Голицын? Здравия желаю, князь! Вера, ты куда?! Не тяни меня… мне душно… мне не поспеть за тобой. Почему на трамвай? Стой! Стой! Погоди! Вера! Он нас задавит… он звонит… он трезвонит… он сейчас наскочит на нас!»

Генерал очнулся. Вскочил. Помотал головой. Подхватил слетевшее с носа пенсне.

На большом письменном столе протяжно и коротко — по-всякому заливался телефон.

— Командующего округом вызывает Царское Село, — сказал сильный мужской голос.

«Фу… надо же… задремал… Царское вызывает! Государыня или, может быть, сам…»

Голос, который он сначала едва услышал, был женский. Слов не разобрать было — что-то чуть слышно попискивало в трубке.

— У аппарата Хабалов.

— Пожалуйста, позовите командующего.

— Я — командующий.

Внезапно голос на другом конце провода обрел силу:

— Прошу позвать к телефону командующего округом.

— Я у телефона.

— Папа?

— Кто это? Тата?

— Папочка! Милый! Я три часа не могу дозвониться. Я так за тебя волнуюсь. Почему ты в Адмиралтействе?

— Дочка! Я не могу объяснить тебе. Все хорошо. Не волнуйся. Все в порядке.

— А где Вера Павловна? Я десять раз звонила… никто не подошел.

— Она — в гостях. Не надо ей звонить…

…Доложили, что явился и просит о срочном свидании посланный от морского министра Григоровича.

Моложавый капитан 2-го ранга откозырял, назвался и не очень почтительно, скорее даже сердито вопросил:

— Имею честь говорить с военным министром?

— Нет… Я — Хабалов. А вот изволил пожаловать генерал Беляев, министр.

— Ваши превосходительства, у меня поручение от морского министра. Министр категорически требует, чтобы ваши войска немедленно освободили здание Адмиралтейства.

— То есть как — требует? А вы представляете себе характер задачи, которая перед нами стоит?

— Да, конечно. Задача ясна, характер ее благороден. Но дело в том, что со стороны восставших только что было сделано заявление, что если в течение двадцати минут ваши войска не очистят это здание, то по Адмиралтейству будет открыт огонь с Петропавловской крепости.

Не успел посланец адмирала Григоровича выговорить эти слова, как стекла в кабинете задребезжали от близкого орудийного выстрела.

— Вот… пожалуйста, — слегка побледнев, сказал сердитый моряк.

Генералы переглянулись, чуть-чуть вобрали головы в плечи, ожидая следующего выстрела. Но следующего не было.