Верую… - Леонид Пантелеев

«Хабалов. Когда выяснилось, что Выборгская сторона захвачена восставшей толпой, затем и Литейная часть, то мною было дано распоряжение — стянуть возможный резерв под начальством полковника Преображенского полка кн. Аргутинского-Долгорукова, у себя на Дворцовой площади, а другую часть направить на Петроградскую сторону, вместе с лейб-гренадерами и ротой Московского полка, и постараться отбросить мятежников по возможности к северу, к морю… Ибо положение было тем хуже, что сзади находятся Пороховые — заводы взрывчатых веществ: сохрани бог! — взрыв одного такого завода — и от Петрограда не осталось бы ничего… Положение создалось трудное. Особенно трудно было с патронами. И достать их негде — буквально невозможно! Потому что бастующая толпа, как я уже говорил, занимала Выборгскую сторону. Попытались добыть патроны от военных училищ, от Павловского и Владимирского…

Председатель. Вечером в понедельник?

Хабалов. В ночь… Собственно, это восстание солдат и рабочих — оно произошло в понедельник: значит, я говорю о понедельнике… Итак, наша попытка добыть патроны не увенчалась успехом. Оставалось только одно, с помощью той горсти войска, которая оставалась в моем распоряжении, организовать оборону на Дворцовой площади. Военный министр, который прибыл сюда, то есть в дом градоначальника, сообщил мне, что вместо меня назначен генерал Иванов, что генерал Иванов прибудет с войсками и чтобы я продержался до подхода Иванова. Генерал Беляев приказал тут же находившемуся начальнику Генерального штаба Занкевичу немедленно принять командование над всеми войсками Петрограда. И, следовательно, я явился как бы устраненным, хотя прямо мне не было сказано, что я устранен от должности. Генерал Занкевич принял командование над „войсками“. Этих войск фактически в его распоряжении было: одна пулеметная рота, две батареи — и на эти две батареи всего восемь снарядов! Стояли еще тут, у Зимнего дворца, две роты Преображенского полка. Затем, в тот же вечер, пришел с музыкой Павловский полк… (Простите: я скачу!) Получив это назначение командира войсками петроградской охраны, генерал Занкевич поехал домой, надел мундир лейб-гренадерского полка и выехал к резерву, стоящему на Дворцовой площади. Поговорив с нижними чинами, с командой, он вынес такое убеждение, что на них рассчитывать нельзя. Таким образом, к вечеру оказалось, что все попытки организовать резерв, достаточный для того, чтобы на Выборгской стороне рассеять толпу и открыть дорогу к источнику боевых запасов, оказались тщетными. Тогда вопрос стал уже об одной обороне, о том, чтобы удержаться. Первоначальное предположение было держаться в центре города, около Зимнего дворца, — от Зимнего моста и до Зимней канавки включительно. Но для этого сил оказалось недостаточно, поэтому решено было сосредоточиться в каком-нибудь одном здании. Генерал Занкевич усиленно настаивал на Зимнем дворце. Я предполагал Адмиралтейство. Адмиралтейство по своему положению дает возможность просматривать и обстреливать три улицы: Вознесенский проспект, Гороховую и Невский проспект, то есть подступы от трех вокзалов… Вначале мы туда и перешли. Но генерал Занкевич усиленно настаивал на том, что мы должны умереть около Зимнего дворца, что мы должны занять дворец и там, во дворце, обороняться… Ну, пришлось перейти во дворец. Но лично я переходил туда очень неохотно, я считал нежелательным, что мы дворец обращаем в крепость. Когда мы перешли во дворец, то оказалось, что из стоявших там частей Преображенский полк вернулся в казармы, Павловский ушел еще раньше, с нами оставались три роты Измайловского полка, одна Егерского, одна Стрелкового — всего-навсего полторы-две тысячи человек, притом с ничтожно малым запасом патронов! Не успели мы перейти в Зимний, как ко мне обратился управляющий дворцом генерал Комаров с просьбой, чтобы мы освободили дворец… Я согласился с ним, мы вместе пошли к генералу Занкевичу, но тот настаивал на своем, говоря, что в нравственном смысле, если помирать последним верным слугам царя, то — именно здесь, защищая его дворец… Через некоторое время, совершенно случайно, приехал во дворец великий князь Михаил Александрович, который в этот день был в городе, хотел уехать к себе в Гатчину, но не мог выехать и приехал ночевать во дворец. Великий князь также высказался, что лучше не занимать дворец, причем он просил и меня и военного министра, обоих…

Председатель. Вы оба были тут?

Хабалов. Да, мы оба были.

Апушкин. В какой роли вы были после того, как генерал Беляев приказал принять распоряжение над войсками Занкевичу? Вы остались в распоряжении генерала Занкевича? Почему вы остались?

Хабалов. Занкевич принял начальство над теми войсками, которые были тут…

Апушкин. Перед этим вы сказали, что вам прямо не было сказано, что вы отстраняетесь; а ранее вы сказали, что генерал Иванов назначен на ваше место… Для меня неясна ваша роль в последующих событиях, с тех пор как последовало распоряжение передать командование генералу Занкевичу.

Хабалов. Я сам не знаю. Я оставался здесь, и обращались ко мне.

Апушкин. Генерал Занкевич говорил: „Пойдем, зайдем в Зимний дворец“, а вы оставались в распоряжении генерала Занкевича?

Хабалов. Нет, этого не было.

Апушкин. Значит, было двоевластие? Занкевич, вы… И затем был еще генерал Беляев?

Хабалов. Был генерал Беляев.

Председатель. Продолжайте, пожалуйста, генерал. Вы остановились на приезде великого князя…

Хабалов. Да. Великий князь вызвал двоих: меня и генерала Беляева. Он высказался…

Председатель. То есть, вы были у него в Зимнем дворце?

Хабалов. Да, великий князь высказался за то, чтобы мы не занимали Зимний дворец. Я задал вопрос: куда же идти с оставшимися войсками? И тут, на этом совещании, в котором принимали участие генерал Беляев, Занкевич и я, мы трое решили: нельзя ли в Петропавловскую крепость? Я звонил по телефону, вызвал помощника коменданта барона Сталя с тем, чтобы спросить его: есть ли возможность пройти в крепость через Троицкий мост? Оказалось — пройти можно, но на Троицкой площади какие-то вооруженные толпы, там имеются бронированные автомобили, а на Литейном мосту… то есть не на Литейном, а на Троицком — возведены баррикады… Тогда я предложил генералу Занкевичу: попробуем пробиться!

Председатель. Куда? К Петропавловской крепости?

Хабалов. Да, к Петропавловской крепости. И занять эту крепость, как последнее убежище… Но генерал Занкевич не согласился со мной, сославшись на колеблющееся настроение офицеров Измайловского полка. По его мнению, производить атаку было рискованно, если не безнадежно. Тогда мы перешли в Адмиралтейство. На следующий день…

Председатель. Когда вы попали в Адмиралтейство?

Хабалов. Ночью.

Председатель. Ночью с понедельника на вторник? С двадцать седьмого на двадцать восьмое?

Хабалов. С понедельника на вторник.

Председатель. Пожалуйста, продолжайте…

Хабалов. Здесь мы предполагали обороняться, заняв для обороны фасады, выходящие к Невскому. Артиллерия была поставлена во дворе, а пехота размещена по второму этажу; пулеметы поставлены также во втором этаже на подходящих для обстрела углах. Короче говоря, мы готовились к обороне. Но события показали, что и оборона наша безнадежна. У нас не только не было патронов и снарядов, но, кроме того, и есть было нечего! С величайшим трудом достали мы там небольшое количество хлеба, который и роздали нижним чинам. А дальше добывать этот хлеб было уже совершенно невозможно: достать его можно было только с бою!»

…Голова разламывалась.

Кто-то протянул ему жестяную коробочку с пертусином. Он принял сразу четыре капсулки, запил их крепким холодным чаем. Но боль не утихала. Он понял, что, если нет возможности поспать, надо успокоиться, побыть хоть четверть часа одному. Вышел в коридор и сразу почувствовал: легче. Может быть, начал действовать этот дурацкий пертусин?

В накинутой на плечи шинели, — как носил когда-то в Ахалцыхе бурку, — шел по коридору. Тишина и безлюдье — будто и нет никого в этом огромном здании. Но — нет: за большой белой дверью бубнит мужской голос. Подошел, прислушался. Голос Беляева, военного министра. Диктует в телефон или адъютанту:

— Положение по-прежнему… по-ло-же-ние по-преж-не-му… продолжает оставаться… про-должа-ет оста-вать-ся… тревожным…

Едко усмехнулся, пошел дальше.

«То ли вы слово употребляете, достопочтенный Михаил Алексеевич? Может быть, не тревожное, а безнадежное?»