Двести лет вместе. Часть вторая - Александр Солженицын

Еврейские семейные лагеря происходили от того, что евреи бежали в леса с семьями, «таких беглецов были многие тысячи». Тогда создавались и чисто еврейские вооружённые отряды – специально для защиты этих лагерей (оружие покупали через третьих лиц – у немецких солдат или у полицаев). Но чем кормиться им всем? Только – отбирать силой продукты у крестьян соседних деревень, а также – обувь, платье, мужское и женское. «Крестьянин находился между молотом и наковальней. Если он не сдавал «нормы» немцам, те сжигали его двор и убивали, объявляя «партизаном». А партизаны, с другой стороны, силой брали у него всё, что им было необходимо»[1145], – и это, естественно, вызывало озлобление крестьян: мало того, что их грабят немцы, грабят партизаны – теперь ещё и евреи? и отнимают даже носильное у баб?

Вот партизан Барух Левин отправился, весной 1943, в один из таких семейных лагерей, в надежде достать лекарства для заболевших товарищей. Он рассказывает: Тувия Вельский «казался мне легендарным героем… Выходец из народа, сумел организовать в лесу отряд в 1200 человек… В самые страшные дни, когда еврей не мог прокормить даже самого себя, обеспечивал уход за больными, стариками и за грудными детьми, родившимися в лесу». Левин рассказывает Тувии о евреях-партизанах: «Мы, немногие из выживших, совершенно перестали ценить жизнь. Теперь смысл нашей жизни – это месть. Наш долг – бороться с немцами, истребить их всех до одного…» Я говорил долго… предложил обучать людей Бельского подрывному делу, всему тому, чему выучился сам. Но мои слова, понятно, могли изменить мировоззрения Тувии…: «Я хочу, Барух, чтобы ты понял одно. Именно потому, что нас осталось так мало, для меня важно, чтобы евреи оставались жить. И в этом я вижу свою цель, и это самое важное»[1146]. – А вот тот же Моше Каганович, даже в 1956, в книге, изданной в Буэнос-Айресе, «в обстановке мира, годы спустя после уничтожающего разгрома гитлеризма», – демонстрирует, по мнению С. Шварца, «прямо кровожадное отношение к немцам, в котором чувствуется влияние гитлеровской заразы… глорифицирует предание еврейскими партизанами пленных немцев „еврейской смерти“ по страшным, установленным Гитлером, образцам или с восторгом вспоминает, как начальник [еврейского] партизанского отряда во время карательной экспедиции, проведенной против литовской деревни, население которой активно помогало немцам в деле истребления евреев, обратился после расстрела нескольких десятков человек с речью к жителям деревни, собранным на площади и поставленным на колени»[1147]. С. Шварц пишет об этом со сдержанным, но явным осуждением.

Да, всякое, всякое было. Каннибальские убийства взывают к отмщению, но и каждая же месть, трагически, порождает на будущее новые зародыши мести.

Общие потери евреев СССР во время Второй мировой войны (в послевоенных границах) разные еврейские источники оценивают разно.

«Сколько советских евреев пережило войну?» – спрашивает С. Шварц и предлагает свой расчёт: 1,81-1,91 миллиона (не считая бывших беженцев из Западной Польши и Румынии, ныне репатриантов), – «при всех расчётах численность евреев к концу войны была заметно ниже двух миллионов и очень далека от почти общепринятых трёх Миллионов»[1148]. То есть общее число потерь по Шварцу – 2,8-2,9 миллиона человек.

В 1990 оценивает И. Арад: «Освобождая оккупированные немцами территории… Советская Армия почти не заставала евреев. Из 2750000-2900000 евреев, оказавшихся под немецким господством на оккупированной территории СССР, погибли почти все». К этой цифре Арад предлагает причислить ещё «около 120000 евреев – военнослужащих Советской Армии, павших на фронтах, и около 80000 расстрелянных в лагерях военнопленных», а также «десятки тысяч евреев, [умерших] во время блокады Ленинграда, Одессы и других городов и в глубоком тылу… из-за тяжёлых условий жизни в эвакуации»[1149].

Демограф М. Куповецкий опубликовал в 1990-х годах ряд исследований, где использовал новые архивные материалы, коррективы некоторых исходных данных и усовершенствованную методику этнодемографического баланса. Его результат: общие людские потери еврейского населения в послевоенных границах СССР в 1941—1945 гг. составили 2 млн. 733 тыс. человек (1 млн. 112 тыс. «восточников» и 1 млн. 621 тыс. западников»), или 55% от 4 млн. 965 тыс., общей численности евреев в СССР на июнь 1941 г.). Эта цифра, помимо жертв нацистских уничтожений, включает: потери среди военнослужащих и партизан, среди гражданского населения в прифронтовой полосе, в условиях эвакуации и депортации, а также жертвы сталинских лагерей в годы войны (однако, отмечает автор, количественная оценка всех этих категорий внутри общей цифры потерь – ещё предстоит)[1150]. С этой оценкой, очевидно, согласна Краткая Еврейская Энциклопедия, ибо приводит ту же цифру[1151].

Принятая ныне цифра общих потерь советского населения в годы Великой Отечественной войны – 27 миллионов («методом демографического баланса» – 26,6 млн.[1152]) – возможно, ещё и неполна.

Не упустить же, и что была для русских та война. Выручившая от Гитлера не только свою страну, не только советское еврейство, но и общественную систему всего Западного мира, война эта потребовала от русского народа такого жертвенного всплеска, после которого силы его и здоровье уже никогда не возобновились в полноте, он – надорвался. В этом накате ещё одной Беды – посверх войны Гражданской и раскулачивания – он почти исчерпал себя.

На оккупированных землях в годы войны в разновременных и разноместных истреблениях пожирала советское еврейство та жесточайшая неотвратимая Катастрофа, которой – рассчитано, методически – обречено было еврейство европейское.

По избранному нами кругу рассмотрения – только в России – Катастрофа как целое не входит в эту книгу. Но по неисчислимости страданий, постигших в XX веке на Земле оба наших народа, еврейский и русский, по невыносимой тяжести исторических уроков, по гложущей тревоге о будущем – нельзя не поделиться, хотя бы кратко, некоторыми раздумьями, своими и чужими, не проследить, как высокие еврейские умы оценивают Катастрофу на историческом отстоянии, пытаются охватить и понять её.

Катастрофа – не зря пишется с большой буквы. Это – грандиозное событие для древнего исторического народа. Она не могла не вызвать у евреев сильнейших чувств – и самых разнообразных размышлений и выводов.

Многих давно ассимилированных евреев, отошедших от своего народа, Катастрофа привела – к более отчётливому и напряжённому ощущению своего еврейства. Но и: «Для многих Катастрофа – доказательство того, что Бог умер. Если б Он существовал, то, несомненно, не допустил бы до Освенцима»[1153]. А вот восприятие противоположное: «Один из бывших узников Освенцима сказал недавно: „в лагерях была дана новая Тора, только мы её ещё не можем прочесть“[1154].

И ещё от израильского автора, убеждённо: «Из-за того что мы не выполняли Завета, не возвращались на свою землю, произошла Катастрофа. Мы должны были вернуться, чтобы восстановить Храм»[1155].

Однако такое понимание достигнуто лишь одинокими умами – хотя ведь пронизывает все книги пророков Ветхого Завета.

У иных возникла, и посегодня жива, горькая мысль: «Человечество уже от нас однажды отказалось… Мы не оказались частью западного мира во время Катастрофы. Запад отторг, изверг нас»[1156]. – «Нас одинаково удручает как сама Катастрофа в Европе, так и почти полное равнодушие всего мира и даже внеевропейского еврейства к судьбе евреев в фашистских странах… Какая великая вина лежит на демократиях мира вообще и на евреях демократических стран в частности… Погром в Кишинёве – ничтожное преступление по сравнению с немецкими зверствами, с… систематически проведенным планом истребления миллионов еврейских жизней; и тем не менее Кишинёв вызвал больший протест… Даже процесс Бейлиса в Киеве вызвал на всём свете больше внимания»[1157].

Но это – несправедливо. С тех пор, как суть и размеры уничтожения стали для мира проясняться, – евреи ощутили последовательную, энергичную защиту и горячее сочувствие со стороны многих народов.

Признают это и некоторые современные израильтяне, и даже предупреждают соотечественников против крайностей: «Постепенно память о Катастрофе перестала быть памятью. Она стала идеологией Еврейского государства… Память о Катастрофе превратилась в религиозное служение, в государственный культ … Государство Израиль приняло на себя роль апостола культа Катастрофы среди других народов, её священника, собирающего с народов положенную десятину. И горе тем, кто отказывается эту десятину платить!» И вывод: «Худшее наследие нацизма для евреев – это роль сверхжертвы»[1158].