Тонкий мир - Софья Ролдугина

Как будто солнце из-за тучи вышло.

Силле, Силле…

— Что-то вроде того, — улыбнулась я.

Кошмар закончился.

ОТСТУПЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ: ПОКА НАЙТА СПАЛА, ИЛИ ТЕМНОЙ-ПРЕТЕМНОЙ НОЧЬЮ

Дальние пределы медленно погружались в сон.

Спокойно дремала в комнате на втором этаже Ани, порядком уставшая за два дня волнений. Давным-давно сморило и сердитую, растерянную Лиссэ — прямо за важными документами. Эльфийка тихонько сопела, пристроив голову на пухлую пачку бумаг, иногда начиная жалобно бормотать себе что-то под нос. Выглядело это ужасно трогательно, но даже бездна не уберегла бы того, кто рискнул бы намекнуть на такое грозной госпоже Ашель Эльнеке!

Тишина стояла и в дубраве. Нежить и нечисть, присмиревшая после визита мстительного и кровожадного шакарского князя, забилась в норы и там тряслась от страха. Даже бестолковые лареги куда-то попрятались, и носа не высовывая из своих тайных логовищ. А на поверхности царила безмятежность. Лунный свет серебрил заснеженные ветки, окутывая лес волшебным сиянием, будто в сказке.

Спала и Найта, разорившая от огорчения запасы мятных капель в лаборатории. Раскачивались ветки за окном, разбегались по стенам таинственные тени, потрескивали от мороза деревья в саду… Маленькая ведьма, благоухающая мятой на весь дом, не слышала ничего.

Даже развеселое пение, что доносилось из Дариэлевой спальни.

— А жизнь так замечательна,

Что сам себе не верю!

Я в небо очи вперил -

Там солнце так сиятельно!

Я сам себе завидую -

Такой крутой, счастливый…

Раздался глухой стон, как будто кто-то уткнулся лицом в подушку. Пение тут же оборвалось.

— Ну же, милый, — с ехидцей протянул тот же голос, который только что выводил задорные куплеты. — Давай, скажи это. Ты можешь обмануть кого угодно, только не меня. Я слышу твои мысли.

Молчание.

— Что ж, если ты ничего не говоришь, значит тебе нравится. Продолжим-ка… А жизнь так замечательна, что…

— Заткнись, — в коротком слове было столько муки, что даже жестокосердный князь не нашел в себе сил продолжать вокальные упражнения.

— Молодец, послушный мальчик, — когтистая рука потрепала разлохмаченный затылок. В лунном свете волосы словно поседели, утратив привычный медовый блеск. — Может, еще чего доброго скажешь? Не стесняйся, я все равно тебя вижу насквозь.

— Чтоб ты сдох.

— Какая экспрессия! — восхитился Максимилиан. — Еще немного, и по выразительности ты переплюнешь вяленую рыбу.

— Чтоб я сдох, — это прозвучало уже почти искренне, но едва слышно, потому что эльф зарылся в подушку окончательно.

Скрипнуло кресло.

— А вот с этого места поподробнее, дружок, — вампир пересел на кровать, медленно проводя ладонью по спине Дэйра. Даже сквозь одеяло эльф почувствовал ее жар — успокаивающий и опасный одновременно. — Что это за суицидальные порывы? Знаешь, я могу понять и отчаяние, и боль, и горечь, и стремление к забвению… Но не самоубийство.

Эльф перевернулся на бок, уклоняясь от прикосновения — слишком личным оно было, слишком заботливым… От этого тепла — даже не исходящего от ладони, а заключенного в язвительных на первый взгляд словах — так легко было растечься восковой лужицей, поверить, что все будет хорошо…

«Ну, такого я никогда не обещал», — влез в мысли нахальный князь.

«Нигде от него не скрыться», — тоскливо подумал эльф, а вслух спросил бесцветным голосом:

— А чего ты взял, что я захочу обсуждать с тобой это?

— Уже хочешь, — уверенно откликнулся князь. — Знаешь, почему? Потому что тяга к суициду отвратительна твоей натуре целителя. Ты ощущаешь ее, как что-то нездоровое, как будто опухоль в легких. Она отравляет тебя, разрушает изнутри, заставляет тянуться к бритве или веревке…

— Вот еще, — Дариэль поспешил перебить его, чувствуя, как покрывается холодным потом от ужаса — до того проникновенно говорил Ксиль. — Если бы я и поддался этой… слабости… то выбрал бы яд. Но…

— Но? — князь с комфортом растянулся на кровати, опираясь на локоть. Теперь Дэйру приходилось смотреть на собеседника с унизительно малого расстояния и к тому же снизу вверх.

Синие глаза загадочно мерцали в темноте — сочувственно и насмешливо. И это странным образом провоцировало на откровенность.

— …но сейчас мне совсем не хочется глотать какую-нибудь редкую отраву. Твоя работа?

— Моя, — не стал отпираться князь. — Как и твоя говорливость в последние несколько минут, и некоторые другие изменения… Но я не могу все время быть рядом и заниматься коррекцией восприятия одного угрюмого эльфа. У меня, кхм, несколько другие планы на мою вечность. Поэтому давай-ка решим все раз и навсегда.

— Каким образом? — горько поинтересовался Дариэль. — Я пытаюсь разобраться с этими приступами всю свою жизнь…

— Что, прямо с рождения? — Ксиль скептически выгнул бровь.

Дэйр почти минуту колебался, прежде чем ответить.

— Нет. Не с рождения. С совершеннолетия… приблизительно. Я… не уверен, что хочу об этом говорить, и…

— Хочешь, дружок, — серьезно возразил Максимилиан. — Ты давно хочешь рассказать это кому-нибудь и надеешься, что станет легче. Силле, — он запнулся и вдруг посмотрел на Дэйра очень странным, задумчивым взглядом. — Не подумай, что хвастаюсь… Я очень сильный телепат. И эмпат. Я могу сделать с твоим сознанием все, что угодно… но только если ты откроешься и позволишь мне это.

— Нет, — ответил Дэйр быстрее, чем понял, что именно говорит. — Я не желаю, чтобы какой-то кровосос копался у меня…

— Силле, — мягко прервал его князь. — Дослушай. Я могу многое. Заставить поблекнуть твои воспоминания… вскрыть все эти мучительные очаги в твоей голове… Но только если ты поможешь мне.

Дэйр зажмурился крепко-крепко, отодвигаясь от вампира к самой стене. Если бы можно было, эльф просочился бы сквозь нее — наружу, в застывший от холода сад, где не будет этого пронизывающего, подчиняющего взгляда.

— Силле… ты ведь расскажешь мне, что случилось с тобой тогда?

Голос обволакивал сознание теплым медом, запахом травы проникая в самую глубь.

— Силле?..

Давление стало невыносимым.

— Да, — выдохнул Дэйр и почувствовал, что гнетущая тяжесть отпускает. — Я расскажу. Но это было давно и…

— Неправда?

— …и не смей никому пересказывать. Лиссэ знает… но не все. И я не однажды пожалел о своей откровенности.

— На этот раз — не пожалеешь, — горячие, огненные пальцы коснулись дрожащих век. — Верь мне.

И Дариэль верил.

— В свои девяносто лет я был… очень наивным юношей, — медленно начал Дэйр, так и не решившись открыть глаза. — И не верил в то, что этот мир может быть жестоким. Даже после смерти Ирсиль. Даже после первого серьезного столкновения с сестрой. Все плохое, страшное казалось мне нелепой случайностью, игрой судьбы.