В заповедной глуши - Александр Мартынов

Мальчишка постоял возле спящего друга. Потом сел на свою кровать и прикрыл глаза. Ноги загудели… потом зажужжало всё тело… и Валька уже почти уснул, когда из кабинета послышался голос Михала Святославича:

— У телефона… Нет, не Виктор… Да, вот, вернулся…

Валька открыл глаза — и увидел, что Виктор тоже оторвал голову от стола. Дёрнулся встать, но увидел Вальку — и широко расплылся во всё ещё сонной улыбке:

— Верну-у-ули-ись…

— Ага, — Валька подмигнул ему. — Вернулись.

25

Сколько Валька помнил себя — Новый Год всегда ассоциировался у него с праздником.

Но не на этот раз.

Он сам не очень понимал, что случилось. Вот-вот только ещё всё было нормально и даже здорово. Витька на кухне кочегарил что-то обалденно пахнущее. Михал Святославич на крыльце, обтёсывая елочку снизу, невероятным голосом распевал: «Пусть эта ёлочка в праздничный час кажной иголочкой радваит нас…» Валька разбирал ящик с игрушками, вытащенный с чердака.

И вдруг что-то произошло.

Что-то случилось.

Вдруг тусклым стал свет. Пыльным сделалось яркое стекло игрушек. Надоедливым — немузыкальное пение. А запах напомнил дом и то, как мама каждый новый год сама готовила массу всяких вкусных вещей — Каховские никогда не отмечали этот праздник вне дома. и ещё они обязательно покупали в магазинах две-три новых игрушки. Отец шутил: «Это для твоих детей, Валентин, про запас.»…

И Вальке перестало хотеться праздника. Совсем. А захотелось лечь спать и проспать долго-долго, без снов и без движения. Хоть до весны. Ощущение было таким тяжёлым и непривычным, что Валька удивлённо прислушался сам к себе: не пройдёт ли, не отхлынет ли так же внезапно, как возникло?

Но тоска осталась. Как глубоко засевшая заноза с обломанным кончиком.

Ну почему так? Даже Мора — и та невесть где. Он один — один на холодном ветру, и некуда спрятаться. Да и не хочется.

Мальчишка посидел около ящика, боясь, что его окликнут Витька или лесник. Но они молчали. Точнее — не молчали, а не окликали.

И пусть, подумал Валька. Встал и подошёл к окну, по пути погасив свет.

За окном было бело. Снег выпал всего два дня назад после бесснежного декабря — неглубокий, еле-еле, но укрыл всё и пока что держался. На деревьях нависли облака инея. Мир был безмолвен и холоден.

Вальке показалось вдруг, что нет никого за его спиной — в комнатах. Что он совсем-совсем один — стоит возле окна и ждёт, сам не зная, чего. Может быть, он один на всей планете? И ничего, никого больше нет — заснеженные леса под равнодушным звёздным небом, дом — и в нём он, Валька Каховский.

Он дыхнул на окно и написал по туманному пятну на стекле:

Мама.

Отец.

Я один.

Слова уплыли куда-то в тёмную глубину. Валька нарисовал стрелку и подписал:

Я хочу домой.

Можно выучить тысячу и миллион красивых (и правильных!) слов. Но всё равно в один стеклянно-ясный момент то отчётливо понимаешь: тебе четырнадцать лет и больше любых подвигов и свершений на свете, больше славы и приключений ты хочешь просто увидеть маму — маму, которую ты не видел больше семи месяцев, маму, с которой тебе даже не дали обняться на прощанье. И от этого понимания не защититься и не отбиться ничем. Никак.

И из чёрных дверей веет в спину пустым холодом. От этого дыхания не спасает АВГЭ и тёплая одежда.

Валька ткнулся лбом в стекло.

С кем угодно, но не с ним. Весь мир может рухнуть, но его — его должен остаться.

— Naneth,[69] — прошептал он, — mell, meleth…[70] — и судорожно вздохнул. Звуками никогда не существовавшего языка он хотел сделать несуществующим, шуточным своё горе. Но вместо этого чужие слова вдруг обрели жизнь и тоже пропитались горем.

И всё-таки что-то изменилось. Валька не сразу понял — что именно. Но уже через миг различил за деревьями движущиеся огоньки и замер удивлённо. Потом распахнул двойную раму. В комнату влился холод… но вместе с ним влилась и приближающаяся песня, которую дурашливым хором пели в лесу звонкие голоса:

— Новый Год настаёт!С Новым годом,с новым счастьем!Время мчится вперёд!Серый волк уже не страшен!

— Э! — крикнул Валька, оборачиваясь в комнаты: — Э, к нам гости!!!

— …и тут Генка срывается в воду и начинает по-серьёзке тонуть. А Сергей Степанович становится цветом — во, как свёкла в салате! — и орёт на весь берег: «Кто разрешил купаться?!»…

— Прекрати руками жрать, вилка же есть…

— …а он спрашивает: «А почему у вас тут указателей нет, если такой хороший пляж?» А Алька ему говорит: «Да вы гляньте, сколько тут людей! А что было б, если бы мы ещё и написали, как сюда добираться?!»…

— …это — говорит — наша национальная привычка, вас не смущает? Тогда отец ему отвечает: «Да ладно, кладите на стол уж и все четыре копыта…»

— Бутербродики передай…

За столом сидели — считая донельзя довольного хозяина дома, Вальку и Витьку — ровно двадцать человек. По телевизору шёл концерт, но на него толком не обращали внимания. Ёлка переливалась огнями двух гирлянд; её вершину украшал кем-то тайком водружённый волчий череп.

— А где Лёвка и Иришка?

— Они целоваться пошли… Шампанское осталось?

— Он налил мене шарпанского вина —Я отравилась: химия одна…

— Давайте споём!!! Михал Святославич, гитара есть?!

— Валь! Подыграешь?

— Да о чём разговор, я и спою…

— Э! Идите в снежки играть!!!

— А говорили — они целуются…

— Так не пойдём к ним, может, они и начнут… Что поём-то?

— Да, точно? Лирицкую, философицкую или новагоднишную?

— Философицкую давай.

— Не, лирицкую!

— Про любовь и про ба…вушек.

— Философицкую!

— Философицкую! Телик вырубите, надоел!

— Ладно, — Валька настроил гитару, щипнул струны…

— Так много громких слов — а я устал…Ни прошлому, ни новому — не рад…Ведь если листь падают с куста —Ты не считай, что это листопад…

Эпоха перемен — но крепче цепь.Лишь постоянны дамы и шуты.С кого спросить за наш нелепый хлеб?Иных уж нет — а тех и след простыл…

Конь белый ускакал за океан.Конь красный никуда не доскакал —Не потому, что всадник вечно пьян,А потому, что плеть не в тех руках…

Нет, я не возражаю никому…Мы все правы — зависимо от мест.Высокий трон построим одному,И тем же топором — другому крест…

Коту лакать из блюдца молокоЛегко, когда ему его нальют.Я пью свой гнев, разбавленный тоской,Я в зеркалах себя не узнаю…

…И скрипнет каждой спицей колесоПод тяжестью оттаявших дорог…Присмотришься — и веришь: это сон,Который только нам присниться мог……Как много громких слов. А я устал.[71]

В комнате было тихо. Валька поднял голову от гитары и улыбнулся: