Слово и «Дело» Осипа Мандельштама. Книга доносов, допросов и обвинительных заключений - Павел Нерлер

Однажды Мандельштам пришел ко мне в барак и сказал: «Вы должны мне помочь!» – «Чем?» – «Пойдемте!»

Мы подошли к «китайской» зоне… Мандельштам снял с себя всё, остался голым и сказал: «Выколотите мое белье от вшей!» Я выколотил. Он сказал: «Когда-нибудь напишут: “Кандидат биологических наук выколачивал вшей у второго после А. Белого поэта”». Я ответил ему: «У вас просто паранойя».

Однажды ночью Мандельштам прибежал ко мне в барак и разбудил криком: «Мне сейчас сделали укол, отравили!» Он бился в истерике, плакал. Вокруг начали просыпаться, кричать. Мы вышли на улицу. Мандельштам успокоился и пошел в свой барак. Я обратился к врачу. К этому времени было сооружено из брезента еще два барака, куда отправляли «поносников» умирать. Командовал бараками земский врач Кузнецов (он работал когда-то в Курской губернии). Я обратился к нему. Он осмотрел Мандельштама и сказал мне: «Жить вашему приятелю недолго. Он истощен, нервен, сердце изношено, и вообще он не жилец». Я попросил Кузнецова положить Мандельштама в один из его бараков. В этих бараках был уход, там лучше кормили, топили в бочках из-под мазута. Он ответил, что у него и так полно и что люди мрут как мухи.

В конце октября 1938 г. Кузнецов взял Мандельштама в брезентовый барак. Когда мы прощались, он взял с меня слово, что я напишу И. Эренбургу. «Вы человек сильный. Вы выживете. Разыщите Илюшу Эренбурга! Я умираю с мыслью об Илюше. У него золотое сердце. Думаю, что он будет и вашим другом». О жене и брате Мандельштам не говорил. Я вернулся в барак. Перед праздником (4–5 ноября) Кузнецов разыскал меня и сказал, что мой приятель умер. У него начался понос, который оказался для него роковым.

Никаких справок родственникам умерших администрация не посылала. Вещи умерших распродавались на аукционе. У Мандельштама ничего не было.

«Черная ночь, душный барак, жирные вши» – вот всё, что он мог сочинить в лагере.[711]

Меркулов выполнил просьбу поэта: еще при жизни Сталина он разыскал Эренбурга. По-видимому, почте он не доверился и на первый раз явился к нему сам: во всяком случае, ни в архиве Эренбурга, ни в архиве О.М. такого письма пока не обнаружено, хотя есть одно, написанное, очевидно, после такой встречи:

Глубокоуважаемый Илья Григорьевич! Посылаю Вам обещанное стихотворение О.Э. (на смерть А. Белого).

«Реквием».Меня преследуют 2–3 случайных фразы;Весь день твержу. Печаль моя жирна.О, Боже, как жирны и синеглазы,Стрекозы смерти. О как лазурь тверда!

Где первородство, где счастливая повадка,Где плавкий ястребок на самом дне очей?Где вежество, где горькая украдка,Где ясность та, где кривизна речей,

Запутанных, как честные зигзагиУ конькобежца в пламень голубой.Железный пух в морозном крутит стягеС голуботвердой чокаясь рекой.

Ему солей трехъярусных растворыИ мудрецов германских голоса,И русских первенцев блистательные спорыПредставились в полвека, в полчаса.

И вот открылась музыка в засаде,Уж не для неги и не слуха ради —Лиясь для мышц, для бьющихся висков.Лиясь для ласковой, только что снятой маски,

Для пальцев гипсовых не держащих пера,Для укрупненных губ, для укрепленной ласкиКрупнозернистого покоя и добра.

А посреди толпы стоял гравировальщик,Готовясь перенесть на истинную медьТо, что обугливши бумагу рисовальщик,Лишь крохоборствуя сумел запечатлеть.

Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилосьКипела киноварь здоровья – кровь и пот.Сон в оболочке сна – внутри которой снилось,на полшага продвинуться вперед.

Как будто я повис на собственных ресницах,И созревающий и тянущийся весь.Доколе не сорвусь, разыгрывая в лицах,Единственное, что мы знаем днесь.Пропущено одно слово, и на память расставлены знаки препинания, остальное соответствует авторскому тексту. О.Э. говорил, что А. Белый был ему чрезвычайно дорог и близок, и он собирался писать воспоминания о встречах и беседах с А. Белым.

С самыми лучшими пожеланиями В. Меркулов. 26 февраля 1952 года.[712]

8

Этот рассказ Меркулова был передан Эренбургом в «Люди. Годы. Жизнь» в следующем виде:

В начале 1952 года ко мне пришел брянский агроном В. Меркулов, рассказал о том, как в 1940 году Осип Эмильевич умер за десять тысяч километров от родного города; больной, у костра он читал сонеты Петрарки.[713]

К публикации Эренбурга сохранился своеобразный комментарий самого Меркулова, донесенный до Н.М. Марком Ботвинником, с которым она могла познакомиться еще в 1962 году в Тарусе (а он в свое время беседовал с Е.М. Крепсом и В.Л. Меркуловым). В библиотеке Принстонского университета сохранилось его письмо к Н.М. от 22 декабря 1968 года[714].

Крепс сообщил Ботвиннику, что О.М. умер в больнице зимой 1938 года до наступления больших холодов, но при этом был очень истощен и страдал сердцем. Меркулов же в трехчасовой беседе (состоялась 21 декабря 1968 года, то есть за день до написания письма) рассказал, что «агрономом» он был назван нарочно; стихи же у костра – это от лукавого (то есть от Эренбурга), «для стиля»: в действительности никаких костров не было. Согласно этому рассказу, О.М. умер 5 или 6 ноября 1938 года. В большую утепленную палатку он был взят доктором Кузнецовым, считавшим его безнадежным по состоянию сердца; это произошло 27 октября, после чего Меркулов получал практически ежедневные сведения об О.М. от этого врача. До этого они виделись ежедневно; описания одежды О.М. совпадают со сведениями Надежды Яковлевны. Его психическое состояние не всегда было таким страшным, как это описывается «очевидцем». Марк Б. делится сомнениями по поводу меркуловской даты поступления О.М. в лагерь (около 15 июня) и сообщает имена двух солагерников-москвичей, с которыми поэт общался: Виктор Леонидович Соболев (телефон Г–5–04–19 – Бутликовский переулок, 5, кв. 31, эт. 4) и «бывший альпинист» Михаил Яковлевич (фамилия не указана).

На публикацию Эренбурга последовало несколько откликов. Его вольный, – возможно, намеренно вольный и расплывчатый, сознательно романтизированный и приглаженный, – пересказ событий встретил по своей фактографии возражения со стороны читателей-очевидцев. Первым откликнулся «некий Хазин».