Рентген строгого режима - Олег Боровский

– Ну, отдышался, мужик? Тогда поехали...

Лагерь шахты № 29 от «Капиталки» находился примерно в двадцати пяти километрах, и мы вскоре остановились у небольшой лагерной вахты. «Мои» солдаты сдали меня под расписку лагерной вохре, и те очень удивились, что я без вещей, налегке. Без лишних слов они повели меня к начальнику лагеря майору Туналкину. Если бы я знал тогда, что не пройдет и двух лет, и этот Туналкин выпустит меня на свободу... Когда мы подошли к кабинету начальника лагеря, там шло совещание с работниками санчасти, но мне приказали войти. Я открыл обитую черным дерматином дверь и, сняв фуражку и стоя у двери, доложил свои установочные данные. Начальник лагеря майор Туналкин, высокий, крупный, красивый мужчина, внимательно и долго рассматривал меня изучающим взглядом, не вставая из-за стола. Все остальные участники совещания тоже повернули головы в мою сторону, среди них были мужчины и женщины, и я сразу определил, что это врачи, вольные и заключенные. После длительного молчания майор вдруг спросил меня:

– Вы русский?

Опять этот сакраментальный вопрос, видимо, всех смущала моя фамилия.

– Да, русский.

– Очень хорошо, а то мне надоели тут всякие... Кто «всякие», пытался я определить, оглядев внимательно всех сидящих за столом, я не увидел ни одного еврейского лица.

Значит, кто же всякие? Как выяснилось позже, майор имел в виду украинцев.

В общем, майор Туналкин произвел на меня хорошее впечатление, у него был налет какой-то интеллигентности. Все остальные сидящие за столом с интересом таращились на меня, но дисциплинированно молчали. Наконец Туналкин обратился ко мне, говорил он низким красивым голосом, не спеша, но веско.

– Вот что, Боровский, у нас нашелся один физик, который, прознав, что вы изготавливаете рентгеновские аппараты из имеющихся в лагере материалов, заявил нам, что в этом хитрого ничего нет и он тоже может сделать аппарат для нашей санчасти. Но прошло около двух лет, а конца изготовлению аппарата не видно. Похоже, физик нас просто дурачит, вот и попросили Управление прислать вас, чтобы вы сказали честно и откровенно, будет ли из его работы толк... Вам все понятно?

– Да, конечно, гражданин начальник, разрешите посмотреть работу физика?

– Да, да, вам все покажут.

Я вышел из кабинета и вздохнул с облегчением, теперь я знал о цели моего этапа сюда. Сидя в приемной и ожидая выхода врачей, я подумал, что физик действительно дурит им головы. Если бы он на самом деле решил построить аппарат, он, прежде всего, должен был бы связаться со мной, и я оказал бы ему и техническую и материальную помощь, но он этого не сделал... Почему?

Наконец совещание у Туналкина закончилось, и из кабинета вышли врачи во главе с начальницей санчасти, очень милой и красивой женщиной. В окружении медиков я направился в хирургический стационар. Встретили меня очень приветливо, как самого близкого и родного человека. В кабинете начальницы все расположились, как у себя дома, врачи-заключенные держались с начальницей очень свободно, называли ее по имени-отчеству, курили в ее присутствии. «Да, – подумал я, – не то что у нас...» Начальница санчасти рассказала мне всю историю с постройкой рентгеновского аппарата. Часовщик с Украины, называвший себя почему-то физиком, взялся изготовить аппарат для санчасти, но за соответствующую мзду. С первых дней работы он начал тянуть из санчасти хорошие продукты питания и, конечно, спирт в первую очередь. Вся эта история продолжалась около полутора лет, и конца работе не было видно, врачи в конце концов обозлились и подняли шум. Кому-то из них и пришла в голову идея пригласить Боровского для консультации.

– И вот вы здесь, – твердили они хором. – Теперь мы надеемся, что все встанет на свои места, и наконец прояснится, кто жулик, а кто одурачен...

Врачи наперебой угощали меня, чем могли: и великолепным обедом с водочкой, и хорошими папиросами. Я, обуреваемый единственным желанием как можно скорее вернуться на «Капиталку», попросил показать мне строительство рентгеновского кабинета, и врачи повели меня по больничному коридору куда-то в конец здания. Открыли ключом дверь в большую светлую палату, и все «строительство» предстало перед моими глазами. Мне достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что «физик» о рентгеновском аппарате имеет весьма смутное представление. Куча металлического лома, мотки разноцветных проводов, доски, шахтные большие контакторы... Посередине комнаты возвышалось сооружение из труб, чем-то напоминающее гильотину, только меньшего размера. Оглядев весь этот раскардаш, я задумался: что я должен сказать своим товарищам-врачам и начальнику лагеря майору Туналкину? Сказать, что их просто обманывал лагерный туфтач и чернушник, но по лагерным законам это было бы предательством, «физика» могли очень строго наказать. У нас бы за такое на «Капиталке»... Да Воронин с Токаревой такого «физика» замордовали бы в карцере до полного посинения... Но, с другой стороны, «физик» действительно прохвост, ведь если бы не его липа, больница смогла бы в конце концов получить рентгеновский аппарат, и тысячи больных и искалеченных на шахте несчастных заключенных были бы избавлены от излишних страданий. Что мне было делать в этой ситуации? Я решил поговорить с «физиком» с глазу на глаз. Врачи привели меня в его кабину в одном из бараков, где он жил и чинил часы вольным, и оставили меня одного. «Физик» сидел за столом, не встал, не протянул руки, смотрел злобно.

– Ты зачем повесил врачам лапшу на уши?

– А твое какое собачье дело?

– Да никакого, только Туналкин требует от меня заключения о твоей чернухе, и что я должен ему сообщить?

– Сообщай что хочешь, – процедил он сквозь зубы, – но помни, что мы в лагере, и тебя могут в одночасье и завалить.

– Ах вот ты как? Ну, тогда будь здоров.

Мы друг друга не поняли, и я пошел в санчасть и на двух страничках коротко и ясно написал заключение о работе «физика» и расписался. Начальница санчасти сердечно поблагодарила меня и извинилась за причиненное беспокойство – этап к ним в лагерь – и обещала завтра утром отправить меня «домой». Прощаясь, она протянула мне красивую, с маникюром, руку, и я поцеловал ее, как и следует воспитанному мужчине. Щеки ее слегка порозовели...

Вечером врачи пригласили меня на прощальный ужин, очень щедрый, надо сказать. Разговорам не было конца: о лагерных событиях и о событиях глобального масштаба. Все врачи, как и я, надеялись, что смерть главного тирана заставит рухнуть лагерную систему, мы были полностью единомышленниками, и спорить нам было не о чем. Обо мне они, оказывается, были наслышаны чуть ли не с первых дней моей работы на шахте № 40.

По моей просьбе врачи рассказали, со всеми подробностями, о событиях, происшедших в их лагере ровно год назад, 1 августа 1953 года. Шахта № 29 находилась примерно в двадцати пяти километрах к северу от Воркуты, а начальство Речлага не очень любило посещать отдаленные лагеря – дороги были плохие, и мороз, опять же... Это обстоятельство сказывалось в известной мере на внутренней жизни в таких лагерях: режим там был значительно слабее, оперуполномоченные МГБ и МВД работали, конечно, в меру своих сил, но их работа не особенно беспокоила заключенных. И начальник лагеря тоже не вмешивался в жизнь подопечного контингента, конечно, он исправно исполнял должностные инструкции, но без особого рвения. В общем, все держались принципа – зря заключенных не раздражать. Работают? Шахта план выполняет? Чего же еще? Однако внутри лагеря зрела идея добиться свободы любой ценой, тем более что главный виновник бед Сталин, слава Богу, издох наконец... Оперуполномоченные всех рангов явно проморгали заговор, не сумели выявить организаторов и изолировать их от общей массы. Заключенные создали глубоко продуманную организацию для руководства забастовкой, создали свои структуры, в том числе комиссию по распределению продовольствия, и в середине июля объявили начальству лагеря, что все заключенные на работу больше выходить не будут, за исключением рабочих на водоотливе и вентиляции шахты. Забастовочный комитет передал руководству Речлага запрос, чтобы к ним приехала правительственная комиссия, которой они и изложат свои требования. С любым другим высоким, но местным начальством комитет забастовщиков разговаривать категорически отказался, даже с начальником Речлага генералом Деревянко.

Давно известно, что русские плохие и неумелые организаторы, работают они хорошо, и даже самоотверженно, не жалея ни себя, ни окружающих, и достаточно сметливы в своей специальности, но организовать что-либо ни рабочие, ни тем более начальники, как правило, не в состоянии... Однако в лагере шахты № 29 дело было прекрасно организовано, причем без нажима сверху, так как никакого «верха» не было. Внутри лагеря соблюдался образцовый порядок, стачечный комитет создал собственную милицию. В эту организацию комитет отобрал преимущественно спортсменов, здоровенных и мужественных мужиков, в нее вошли боксеры, борцы, гимнасты... Первое, что сделали «милиционеры», собрали всех блатных воров в один барак, а их набралось больше ста человек, и прямо им заявили, что при первом появлении ножа или угрозы со стороны любого вора всех их просто удавят без суда и следствия, причем немедленно... И воры осознали и сидели тихо до конца забастовки, однако кормили их наравне со всеми работягами. Потом комитет выпроводил из лагеря всех вольнонаемных, сосчитали все имеющиеся в наличии продукты питания и установили ежедневную норму их выдачи, причем одинаковую для всех. Как я уже говорил, ежедневно на шахту в три смены выходили камеронщики и электрики, причем вохряки исправно выделяли конвой для их сопровождения.