Чужак - Симона Вилар

Вот такие-то дела порой творились в славном граде Киеве. Однако в тот день, солнечный, ясный, морозный, не хотелось думать о нехорошем. И рассказчица Белёна первая отошла от мрачных дум, стала звать Карину с собой в обувные ряды. Расписывала, какие славные сапожки можно купить у купца-хазарина — высокие, с загнутыми носочками, каблучками крашеными.

Карина соглашалась. Обновка ей не помешала бы. Да и когда за покупками ходить, как не нынче, когда кошель-калита полон, а день такой светлый. Людей на улицах много, детишки с Гор на салазках катаются, бабы идут от колодцев с коромыслами, полными воды. Из-под стрех домов вьется в безветренное небо беловатый дымок, скоморохи пляшут на перекрестках, привлекают народ.

Карину все еще не переставал дивить, восхищать Киев. Знала раньше, что в зимнее время в городах жизнь замирает, но не так было в Киеве стольном. Здесь проживала такая уйма народу, что, и покрытый снегом, Киев над застывшим Днепром жил, грохотал кипучей жизнью. Не переставал торговать рынок, приходили и уходили ватаги охотников, гремели кузни, прибывали в санях окрестные жители на скупку, сами везли товар. Над урочищем Дегтяров особенно обильно валил черный дым, какой бывает при варке дегтя. Зима для Дегтярников — самое время, как и для корабелов, всю снежную пору они работают, не покладая рук. И хотя судоходство замирало на зиму, но именно в это время в рядах корабелов царило оживление. То и дело прибывали подводы с лесом, строились суда-насады, оснащались, чтобы успеть подготовиться ко времени. А когда настанет пора судоходства и прибывшие в Киев купцы оставят свои пришедшие в негодность ладьи, самое время будет им приобретать новые. В этом и толк, и обычай, а в Киеве едва ли не главный промысел. Далеко славятся своим умением киевские мастера корабельного дела.

Девушки, держась за руки, двигались по улицам, а вокруг возвышались причудливые терема, вышки дозорные, тянулись частоколы с затейливо украшенными воротами усадеб, возле которых стояли стражи, приглядывая за всеми, кто входил и выходил. Карину прежде дивило такое обилие охранников в Киеве, как и множество заборов с запорами, засовами. В других городах и селищах радимичей такого не наблюдалось. Но люди там были не так богаты, проще были, двери в основном открытыми держали, гостям радовались. Кражи считались вещью редкой, а если кого и уличали в воровстве, то все сходились поглядеть на такого и он, посрамленный, навеки становился изгоем, никому не надобным, а страшнее этого ничего не было.

Здесь же, в богатом Киеве, да при таком скоплении народа, лихих, вороватых людей водилось, что блох у собаки. Даже зимой — от холодов они только отчаяннее становились. Однако и закон к ним был суров. Могли и руку отрубить, могли и повесить — не одна виселица возвышалась на торгу, и тела повешенных воров, покрытые морозным инеем, бросали на толпу свои мрачные тени, а бойкая детвора, развлекаясь, метала в них снежки, похваляясь друг перед дружкой ловкостью.

Карина и не знала прежде о виселицах да, о казни такой. Но здесь их повсюду ввели в обиход варяги. И прижилось. Но Карина еще не забыла, как поразила ее виденная в первый раз казнь через повешение. Здесь царили жестокие законы, когда в наказание человека могли не просто в жертву богам отдать, а прилюдно казнить на потеху толпе. А народ что — народ любил поглазеть на казни.

Было в Киеве и множество калик перехожих, они толпами собирались близ капищ, клянча подаяние да ожидая, когда.волхвы жертвенным мясом прикормят. Среди нищих бродяжек встречалось и немало детей-попрошаек. Там, где Карина жила раньше, о ребенке, если тот оставался сиротой, всегда бралось позаботиться род-племя. Ведь в племенных поселениях почти все родней друг другу приходились, вот и заботились об осиротевшем. А здесь, где столько сытых, богатых людей, царило сплошное равнодушие. Но и дети-бродяжки тут были особые — злые, дерзкие, вороватые. Правда, поговаривали, что, если взять такого бродяжку ко двору, будет предан, как пес. Но не брали. Лишний рот не нужен и в богатом доме. И нищие дети бродили и попрошайничали, а в особенно морозные ночи замерзали по подворотням, и стражи-обходники относили за пределы поселений их окоченевшие тела. Главной мечтой таких малолетних нищих было дождаться теплого времени и продать себя на торгу купцам из заморских стран. А пуще всего боялись попасть к волхвам в жертву. Ибо не нужны они были ни для чего, кроме как на алтарь.

Было еще нечто, что сперва удивляло пришлую Карину, — браки Полянские. В других славянских племенах молодые люди сами выбирали себе пару, могли и сбежать, не спросясь дозволения родителей. В Киеве все было иначе. Здесь молодежь могла, конечно, тоже выбирать себе ладу, да только главной все же оставалась воля родителей. Часто они сами подыскивали детям пару, и те подчинялись, считая, что старшие опытнее и мудрее. Без дозволения родни сойтись могли, но тогда отказывались от наследства. И не было ничего хуже, чем остаться без поддержки. Это в Киеве все равно, что стать изгоем, начинать на пустом месте, а это не у всех выходило, и частенько молодые люди, помыкавшись и хлебнув нищеты, расходились каждый под свой кров, падали в ноги старшим, молили о прощении. А то ведь и прогнать могли. Да и старших здесь почитали особо. Это было видно хотя бы по тому, что доживших до глубокой старости и слабости не выгоняли в лес на погибель, как в полуголодных лесных селищах. Здесь старики и при взрослых детях занимали главное место за столами, и их слово зачастую было решающим.

— И о чем ты все думаешь, Каринка! — тормошила подругу Белёна. — Гляди лучше, день-то какой. Весело как! — Белёна все видела в сияющем розовом свете. Народ кругом нарядный, довольный, баб снежных лепят, смеются, глядя, как поводырь медведя бодает, пытаясь расшевелить полусонного зверя. А в другой стороне люди собрались поглазеть на петушиные бои, горячатся, бьются об заклад, наблюдая за наскакивающими друг на дружку взъерошенными птицами.

Когда подруги, купив все, уже выходили от сапожника, на них, откуда ни возьмись, налетел Кудряш. Забросал снежками, наскочил, повалил обеих в сугроб. Они, смеясь, отбивались. А Кудряш уже увлекал, тащил за собой.

— Айда на Подол. Городские стражи сегодня головника поймали, казнить будут прилюдно.

На лобном месте уже собралась толпа зевак, бурно реагировала на крики несчастного, с которого пластами срезали кожу, а потом кинули на муки в бочку с рассолом. Что ж, народу забава, а иным и пример, чтоб неповадно было.

Так в заботах и забавах дожили до священных дней Корочуна. Уже свирепый дед Буран и злющая ведьма Пурга замели сугробы до крыш, когда настали эти самые короткие дни. И вот в определенное волхвами время, глубокой ночью, люди погасили все огни в домах, и осталось только пламя на капищах — но это был священный огонь, ему полагалось гореть вечно. А выбранные волхвами самые сильные мужи собрались во тьме у главного капища Белеса, чтобы дать городу новое пламя до следующего года. Были они раздеты, несмотря на ночную стужу, но холода не ощущали, так усердно приходилось им трудиться, вращая два вставленных одно в другое заостренных бревна, пока не пойдет от их трения дымок, а там и искра заалеет, загорится огонь новый, чистый. Вот тогда заревут на капищах сурмы и пойдут от изб и теремов люди за новым пламенем, означающим начало нового солнцеворота, нового года. А потом сядут за столы, заранее заготовленные, будут пировать да отворять ворота толпам ряженых, которые с плясками и пением пойдут по дворам, ожидая угощения, желая тепла и богатства в новом году.