Охота на охотников - Валерий Поволяев

- Бедный, бедный Чика! - запричитала мать. - На улице же мороз! Замерзнет!

- Я уже все ближайшие дома обошел, попросил - если Чика случайно объявится, чтобы его впустили в тепло, а потом передали нам.

- Бедный, бедный Чика! - не унималась мать. - У него в городе будет столько врагов! Кошки, собаки, вороны, люди!

- Ладно, мать, не разводи сырость, - попросил Левченко, - её и без тебя много.

- Бедный Чика! - не слушала Нина Алексеевна сына, продолжала стенать. Потом полезла к форточке, проверила защелку. - Может, объявление в газету дать?

- А толку-то?

- Толк есть. И собак потерявшихся находят, и котов с обезьянами. Я, пожалуй, сочиню объявление.

Левченко молчал. Отговаривать мать было бесполезно, она верила печатному слову, считала его великой силой.

Впрочем, непечатное слово тоже было великой силой.

Нина Алексеевна села за стол, взяла лист бумаги, ровным учительским почерком написала несколько строчек. Начала читать бодро, хорошо поставленным голосом: "Пропал любимый попугай Чика. Нашедших просим вернуть за приличное вознаграждение..." - голос у неё дрогнул, на глаза наползла влага, и она всхлипнула.

- Ох, Чика, Чика! Как же получилось, что ты, дурашка, ускользнул от нас на улицу? И мороз тебя не отпугнул. Неужели ты мороза не испугался?

Конечно, Левченко мог бы рассказать матери, куда делся попугай, но он продолжал угрюмо молчать.

Нина Алексеевна дала объявление в городскую газету на следующее утро. Приехала из газеты расстроенная. Пожаловалась сыну:

- Меня там чуть не обсмеяли... И вообще смотрели, как на дуру: пропадают люди, некоторых вообще вырезают целыми семьями, исчезают дома вместе с народом, и то никто никаких объявлений не дает, а тут - обычный попугай. Мелочь пузатая! - Нина Алексеевна неожиданно всхлипнула. - Страшно жить-то как стало, Володечка!

И вновь Левченко промолчал, ничего не сказал.

Через час он был у Егорова. Напарник собирался в дорогу - складывал в объемистый кожаный "дипломат", купленный в Австрии, сменное белье, которое всегда привык брать с собой - шерстяное и хлопчатобумажное, бритву с освежающим лосьоном, зубную щетку с пастой, пузырек с полосканием для рта он любил резкий хвойный эликсир, - пару небольших компактных полотенцев, пластмассовый флакон с жидким "крапивным" мылом.

- Не перебивай мне сборы, - попросил он Левченко, - погоди пять минут... У меня ведь как - запросто могу сбиться с мысли, а тут надо быть сосредоточенным.

Левченко отошел в сторону, чтобы не мешать напарнику - по себе знал, что такое собирать барахло в дорогу. Нина Алексеевна в таких случаях всегда умолкала и забивалась в дальний угол - понимала, что под руку лучше не попадаться.

Так и Левченко - не хотел попадать под руку напарнику - Егоров обязательно обматерит. И прав будет. Наконец Егоров, красный, тяжело дышащий, будто занимался тяжелой физической работой, отложил "дипломат" в сторону, ладонью стер со лба пот.

- Фуф! - сказал он, демонстративно насупил одну бровь, словно большой начальник, и грозно глянул из-под нее. - Ну что? К дороге готов?

- Уже пора?

- Садись ближе! - приказал Егоров, зыркнул в сторону телефона и, сняв трубку, набрал на диске ноль. Положил трубку на стол. - Теперь уж точно никто не подслушает! - И громко хлопнул ладонями по коленям. - Значит, так. Поступили кое-какие данные от моего старого морского корефана. Фамилия подполковничихи из Министерства внутренних дел - Кличевская. Адрес её мне добыть не удалось, сам понимаешь - МВД! Конспирация от бюстгальтера до трусов. Муж у неё тоже по милицейской части работает, полковник. Что он за штучка, мой человек не знает. Может быть, выступает со своей сучкой заодно, а может, и нет. То, что эта сучка причастна к разбою на Минском шоссе, абсолютно точно.

- Без адреса мы вряд ли её найдем, - засомневался Левченко, - это же Москва.

- Друг сказал: "Посмотрим". Это первое. Второе: по дороге надо будет завернуть в Белоруссию, к другому моему корефану, тоже дальнобою. У него на Минском шоссе убили напарника. Недавно похоронили. Таким образом нас набирается целая команда. Тряхнем это пресловутое Минское так, что мало не покажется.

- В Москву на чем поедем, на легковушках или фурах?

- На фурах. Белорусских. Из города Лиозно. Слышал про такой?

- Нет.

- И я до поры до времени не слышал...

В очередной вторник Каукалов вновь отжал фуру. С партией обуви. Фура шла в Москву из Италии. Водителей на фуре было двое: толстый неповоротливый молдаванин с полным ртом золотых зубов, прописанный то ли в Калашарах, то ли в Бендерах, то ли ещё где-то, Каукалов не разобрал особенно, да и не имели подобные глупости совершенно никакого значения, - и его напарник круглый, как колобок, одышливый узбек.

Оба покорно согласились проверить фуру на предмет наркотиков: раз надо, значит, надо, закон они уважают. Милицию тоже уважают. А Москву не то чтобы уважают - любят. Даже боготворят.

Конец их был печален. Каукалов поступил с ними, как обычно. Он не менял своего стиля, шел проторенной дорожкой. Лучшего способа уничтожения людей Каукалов пока ещё не придумал. И другие не придумали.

На следующий день партия обуви была разбросана по московским рынкам.

Когда через полторы недели в лесу нашли трупы водителей, а неподалеку от них, на поляне, на которую можно было въехать прямо с окружной дороги, фуру, по крышу занесенную снегом, от многочисленной партии обуви остались лишь рожки да ножки. Оперативники из Московского управления по борьбе с экономическими преступлениями пробовали зацепиться хоть за что-нибудь, но ничего у них не вышло, все концы уже были потеряны - обрезаны, уничтожены, утоплены, прикрыты другими документами.

Да и Ольга Николаевна не дремала, она, как принято говорить в милицейских кругах, "четко отслеживала ситуацию".

На второй день после переселения Каукалова с напарником под крыло "силовика" Шахбазова она появилась в особняке - элегантная, немного похудевшая и похорошевшая, с безмятежным блеском голубых глаз, способных заворожить кого угодно, любого гусара, прошла в комнату, где расположились Каукалов с Ароновым, хлопнула перчаткой о перчатку.

- Ну что ж, вполне, вполне... Вполне сносно. Пусть ещё недельку побудут здесь и - хватит, - сказала она, обращаясь на этот раз уже к Шахбазову.

- Две, Ольга Николаевна, - аккуратно поправил её Шахбазов, - как минимум две. Пока мы не разберемся в этой запутанной истории.

- А что, есть сложности? - Голос у Ольги Николаевны сделался холодным, она, зябко поежившись, натянула на руку перчатку.

- Сложностей особых нет, но муть должна осесть до конца, чтобы мы могли посмотреть, что находится на дне банки.

- Хорошо, пусть будет две недели, - согласилась Ольга Николаевна, подошла к тахте, на которой сидел Аронов. Илья поспешно вскочил, и Ольга Николаевна легонько хлопнула его перчаткой по щеке: - Собирайся, поедешь со мною.

На Каукалова она даже не обратила внимания, будто того вообще не существовало на белом свете. Оглядев Аронова с головы до ног, Ольга Николаевна вторично хлопнула его перчаткой по щеке, похвалила:

- Хорошо выглядишь. Наверное, Армен Григорьевич тебя тут закармливает... Только не вздумай потолстеть, - предупредила она, - иначе собакам вместо второго пойдешь...

В ответ Аронов натянуто рассмеялся.

Через три минуты Ольга Николаевна с Ароновым уехали. Каукалов, сцепив зубы, повалился на жесткую, длинную, рассчитанную на баскетбольный рост, кровать, впился побелевшими глазами в потолок. Ему нечем было дышать. Чувствовал он себя подавленно, будто сороконожка, попавшая под колесо грузовика. Внутри все кипело. Он молча повозил затылком по подушке и неожиданно услышал свой далекий тихий скулеж. Каукалов не знал, что делать.

Помчаться вслед за этой сладкой парочкой? Вряд ли удастся. Мюриды Шахбазова его отсюда не выпустят. Застрелиться от горечи и лютой тоски, наполнившей его под самую завязку? Тоже не выход. Да и патронов нет. Ждать? Нет сил.

Вспомнились два водителя с захваченной фуры, два пельменя, молдаванин и узбек. Они даже не сопротивлялись, когда он привязывал их к дереву, словно бы были парализованы, - и оба плакали. А на улице был мороз. Хотя и не сильный, градусов семь всего, но это был все-таки мороз, от него в стволах деревьев что-то таинственно и тихо пощелкивало, под снегом едва слышно вздыхала земля, отвердевший, блестящий наст шевелился. Между стволами гулял ветер, обладающий гадким характером: он мог затаиться, сделать вид, что сдох, а потом неожиданно вскинуться с яростной силой, понестись над землей с сатанинским гудом, и горе тогда всякой зверюшке, которая замешкается и попадет под охлест этого ветра - он ведь и шкуру с нее, с живой, может содрать. Каукалов вновь поерзал затылком по жесткой подушке - ему сделалось холодно.

Вспомнился ещё один шофер - услужливый, с добрым, каким-то ошалелым лицом, будто выиграл по лотерейному билету миллион долларов, он все беспокоился, что отстал от своей колонны. В результате вышло, что не от колонны отстал, а от жизни. Жизнь понеслась вперед уторопленным бегом, а он остался куковать в овраге около голого соснового ствола, обвязанный веревками...