Каштаны на память - Павел Автомонов

— А где вы пропадали столько времени? — Кокетливо спросила Надя.

— Выполнял весьма важное задание под Белой… — многозначительно ответил Перелетный.

— Пошел Иван, как и вот люди, менять, — буркнула Надя.

— Что менять-то? Что у вас есть, чтобы менять?.. Чего он все время исчезает куда-то? Что там у него за дела? — горохом из мешка посыпались вопросы.

— А что вы так со мной разговариваете? Придет — поговорите с ним сами! Ревнует он меня к вам, вот и идет из дому, — ответила Надя, отводя взгляд от Галины, и примирительно спросила: — Что нового в Киеве?

— Что там нового? Разгромили коммунистическое подполье. Кто бы подумал, доктор Миронович из нашего села — их связной! Схватили его на горячем… На явочной квартире у какого-то арсенальца!

Под Галиной закачался пол. «Неужели Мироновича застали в нашей хате? Но он ведь ушел, еще когда я была дома!» Она притворилась, будто закашлялась.

— Что, девица, поперхнулась хлебом? Не нужно так жадничать… Верно, из Киева?

— Из Киева, — кивнула головой и вышла в сени.

— Судьбинушка моя! Дай силы не выдать себя! — шептала Галина, открыв двери и подставляя лицо ветру.

Наконец отважилась зайти в хату, приготовившись к самому страшному.

— Головокружение, давно крошки не было во рту, — объяснила, садясь за стол.

— Просто напасть с этим подпольем. Уже второй раз накрыли. Не понимаю: что это им дает, кроме смерти? — вслух размышлял Перелетный.

Надя тем временем прислушивалась к какому-то разговору на улице. «Неужели Иван возвратился? Надо предупредить о Галине!»

Набросив платок, выскочила на улицу, кинулась целовать смущенного Ивана на глазах у шофера, который привез Перелетного.

— У нас Галина с «Арсенала», — шепнула между поцелуями. — Она тебя знает! И Вадим тут…

— Вот именно, — спокойно заметил Иван. — И когда уж его не будет в нашей хате?

— Может, в том, что он есть, и наше спасение, — прошептала Надя. — Веди себя, будто ты ее не знаешь.

— Только бы она сама не выдала себя.

Оленев первым вошел в хату, поздоровался с Вадимом.

— Наконец-то, господин Перелетный, вы пожаловали не один, а со своей медхен! Хороша она у вас!.. — начал Оленев и быстро обратился к Галине: — Будем знакомы — Лосев Иван, бывший кашевар сто семьдесят третьего гаубичного полка.

— Я с дороги, — ответила Галина, поднявшись. — Пришла разжиться продуктами. Ребенок маленький.

— А я думал… Угу! — промолвил задумчиво Оленев, подмигивая Галине. — А я думал, вы с господином Перелетным. Это уже хуже, значит, господину, как и раньше, нравится моя Надежда. Другого выхода нет для меня, как оставить этот дом.

— Вот видала, милая, такого мужа? Человек зашел в гости.

— Вот именно… Это такие гости, что хозяевам ломают кости!

— А он со своей ревностью. Ну и иди себе прочь! — прикидывалась рассерженной Надя.

— Что наменял, Иван? — спросил Перелетный.

— Что наменял, то и пропил! — ответил Оленев.

— Смотри, Надя, его какая-то молодуха угощает. Всегда навеселе возвращается, — пошутил Перелетный. — Или, может, скажешь, выпивал с немецкими солдатами?

— Вот именно! Встретил добрых немцев, и они выпили с калекой. У самих тоже настроение, как у меня… Разве не слыхали, господин Перелетный, что они как в песне «Потеряла я колечко, потеряла золотое…». Триста тридцать тысяч немецких солдат накрылись в Сталинграде: одни убиты, другие в плену. Плачет шесть дней вся Германия. Как же солдатам не печалиться? А меня кручина берет от думки, что к любимой жене наезжает такой видный господин.

Оленев стегал словами Перелетного. Новость, о которой он сообщил, уже не была новостью для Вадима. Этому Лосеву или действительно рассказали солдаты, или же он где-то слушает радио. Конечно, не дома, а там, куда ходит с мешком. «Посмотреть бы, что у него в мешке… Может, рация?..»

— Что-то ты, кашевар из гаубичного, стал нахалом, если такое несешь в моем присутствии! А ну вытряхни мешок, что там у тебя! — приказал Перелетный.

— Вот именно! У меня одна рука. Вытряхивай сам!

Надя и Галина затаили дыхание. Но Оленев был спокоен. Он заложил пальцы единственной руки за борт пиджака и молча наблюдал за Перелетным. Из ранца выпал мешочек кукурузной крупы, с которым Иван носится уже давно, две банки консервов, фляжка с какой-то жидкостью. Ничего подозрительного.

Иван взял со стола мешочек, отдал Галине:

— Это вам.

— А консервы тебе тоже немцы дали? — подозрительно спросил Перелетный.

— Вот именно!

Это было поражение Перелетного — да еще и в присутствии двух молодых женщин.

«Ну, чего это все трое вытаращились на меня? — промелькнуло у Перелетного. — Издеваются, что ли?» В эту минуту он еще раз убедился, что воевать можно не только оружием — стрелять из автомата, бросать бомбы и гранаты. Можно воевать и взглядом. Именно такой бой протекал сейчас в хате Калины между ним и этими тремя. Рука Перелетного невольно полезла в полевую сумку и вытащила баклагу. Он взял кружку, стоявшую на скамье, налил и залпом выпил.

— Думаешь, Иван, если бы нашел в твоем мешке радиоприемник, то сразу же побежал бы к немцам заявлять?.. Нет. Я просто хотел узнать, откуда ты взялся на моем пути такой… — он искал подходящего слова, — информированный. Знаю, не сможешь подставить под удар человека, которого любишь. Жить нужно, а не воевать. Надежда батьковна, у тебя нету гитары?

— У Терентия есть мандолина. Еще до войны в струнном кружке бренькал, — ответила равнодушным голосом.

За эти слова ухватился Оленев.

— Принести, господин Перелетный? — предложил он свои услуги, чтобы выскочить из хаты.

— Принеси, Лосев. И не будем смотреть один на другого врагами, — кивнул Перелетный.

Иван поспешил из хаты: нужно предупредить Терентия об услышанном от Нади.

— Пусть придет и Терентий! — крикнул вдогонку Перелетный.

«Это уже хуже. Впрочем, скажу, что Терентия нету дома. Хожу на охоту за тридевять земель, а давно нужно бы подстрелить эту перелетную птичку».

Дома Терентия и в самом деле не оказалось: пошел к крестной. Иван взял мандолину, обернул ее платком и подался к крестной матери Терентия Евдокии, которую любил, как свою родную мать. Может, еще вернется Иван в родное село на Енисей, расскажет, как его спасали женщины, как он стал тут своим человеком…

Терентий рубил дрова на дворе, когда зашел Оленев.

— Что это у тебя под рукой?

— Твоя мандолина.

— Ну и даешь!

— Господин Перелетный возжелали поиграть. У них такое настроение… Обыскал мой мешок, остался в дураках перед Надей и еще одной молодой женщиной, а он же рыцарь…

— Рыцарь, да на ежа ему не сесть! — засмеялся Терентий.

— Не смейся, друг. Этот может пригвоздить и ежа. Его вызвали в то село, где жил Андрей. Они узнали о сабле. Бабушку Софью замучили. Досталось и одной девушке.

— Неужели Тане? — с силой вогнал топор в дерево Терентий и выпрямился.

Оленев рассказал все, что услышал от Нади.

— О месте, где закопана сабля, бабушка Софья сказала только мне. Таня не знает. Теперь будешь знать и ты. Нас двое. Но мало ли что может случиться — надо оставить где-то письмо генералу Шаблию и Андрею, — рассудил Терентий.

— Перелетный просил, чтобы и ты пришел, — припомнил Оленев.

— Пусть ждет! — фыркнул Терентий. — Сегодня с Перелетным я покончу, иначе завтра он может рассчитаться с нами. Пока он не побывал в своем селе, с ним еще можно было вести какую-то дипломатию. А сейчас… Неспроста же он вернулся, ищет пограничника, раненного в плечо, то есть меня. Я сейчас же иду в засаду. Граната, автомат. Хватит для одной машины? — спросил Живица.

— Хватит. Иди. Пусть тебе повезет! — Оленев пожал руку другу.

Перелетный встретил его насмешками:

— Ты что, играть учился? Тебя за смертью посылать! А где Терентий?

— Нету. Мандолину мать дала.

Перелетный развернул платок, повертел инструмент, подул на него и стал настраивать.

— Медиатор есть?.. Нету. Тогда мы сейчас найдем! — Перелетный вдруг выдернул из Галиных волос гребенку и отломил от нее уголок. — Извиняюсь…

Он стал побренькивать. Как-то сама собой поплыла мелодия «Катюши». Галине даже не верилось, что такой человек, как Перелетный, может сейчас наигрывать ее любимую песню. Потому что это же она, Галя, выходила на высокие кручи Днепра и смотрела в синюю даль, высматривая оттуда Максима, своих бойцов, которые должны прийти в Киев.

Галина заплакала, закрывшись руками. В эту минуту ей припомнились и первые встречи с Андреем, Максимом и Оленевым, и бои, и последняя ночь, подворье лесника, и тревоги: быть или не быть ребенку в такое грозное время, когда не знаешь, что будет с тобой.