Великий Север. Хроники Паэтты. Книга VII - Александр Николаевич Федоров

Шервард надеялся вновь вернуться в Тавер, хотя он пока ещё даже не уезжал отсюда. Изредка он ходил прогуляться к пристани, и тогда глядел на немного неровную поверхность льда — единственную стихию, которой под силу было усмирить неистовый нрав Серого моря. Через пару лун за ним придёт драккар, и тогда…

Но это будет ещё не сейчас — так к чему впустую грустить?! И келлиец, встряхнувшись и поёжившись от ледяного ветра, спешил в таверну, чтобы пропустить стаканчик и, может быть, дождаться друзей.

***

Зима прошла незаметно, как незаметно проходит всё, что доставляет нам счастье. Шервард в былые времена всегда с радостью и надеждой глядел, как море взламывает наконец коросту посеревшего льда, слушал грохот освободившихся волн, в отместку за своё долгое заточение хлеставших каменистый берег. Теперь же эти звуки наполняли его сердце безотчётной тоской, как будто бы ему надлежало возвращаться не в родной край, где ждали брат, отец и друзья, а на чужбину.

Радовало, что возвращаться ему придётся не с пустыми руками. Откровенно говоря, помощи от Бруматта оказалось не так уж и много. Парень, конечно, добросовестно делал своё дело — за эту зиму он сильно сблизился с бароном Ворладом, и даже не испытывая особенного отвращения по этому поводу. Увы, из шелухи всего того, что тщеславный барон наговорил внезапному благодарному слушателю, трудно было извлечь нужное зерно. Бруматт позднее ещё раз побывал в лагере легионеров, но и эта поездка оказалась почти столь же бестолковой, как и предыдущая. Наверное, даже сам Шервард вряд ли извлёк бы из неё больше проку — тут требовался человек военный с намётанным глазом.

Другое дело — Боден. Это было весьма ценное приобретение, и Шервард здесь весьма гордился собой. Они редко встречались с ушлым торговцем — тот был осторожнее подраненной лисицы. Но во время этих коротких встреч он сообщал новости, что грели душу молодого лазутчика.

Выходило так, что недовольство империей было гораздо больше, чем предполагалось. Даже здесь, в относительно благополучном и сытом Тавере, хватало тех, у кого были какие-то счёты к «столичникам». И на удивление легко из тлеющих под спудом остывшего пепла угольков разгорался огонёк национального самосознания шеварцев. Похоже этим людям — обычным лавочникам, булочникам и трактирщикам — нравилось ощущать гордость принадлежности к некогда несгибаемому северному народу, доставившему немало проблем империи.

Шервард знал, что Боден не спешит форсировать события. Оба понимали, что до активной фазы ещё далеко — не меньше года, а может и того больше, и потому хлеботорговец не считал необходимым вербовать всё больше новых сторонников, опасаясь самых разных вещей. Он заверял, что когда придёт время, достаточно будет нескольких человек, которые в неделю раздуют пожар.

Он же убеждал келлийца, что с местным гарнизоном больших проблем не будет. Основная часть легионеров, что несли службу неподалёку от Тавера, были из числа местных. Боден был уверен, что в критический момент они сделают верный выбор между присягой и верностью своим землякам. Разумеется, от воинского начальства придётся избавиться, но с этим вполне справятся сами легионеры.

Боден излучал такую уверенность и говорил с таким знанием дела, что Шервард совершенно перестал беспокоиться на сей счёт. Последние дни на материке он старался провести в своё удовольствие — как можно больше общаясь с Бруматтом и Динди. Он словно пытался запастись впрок этим теплом, радостью и беззаботностью.

Чем теплее становились дни, тем, вопреки обыкновению, сильнее овладевала его сердцем грусть. Он чувствовал, что драккар придёт со дня на день, и что разлука с Динди случится гораздо скорее, чем ему бы хотелось. Внезапно у него начались приступы отчаяния — переживания из-за смерти Лойи наложились на ощущение предстоящей утраты, и Шервард не мог отделаться от мысли, что он больше никогда уже не увидит странную, блуждающую в каких-то иных мирах улыбку девушки, её пустые, но всё равно такие красивые глаза… Такие моменты были ужасны — они до боли напоминали ему то, что он пережил, стоя у погребального костра…

Несколько раз, пребывая в полнейшем отчаянии, юноша едва не решался, наплевав на всё, предложить Динди поехать с ним. Ему казалось, что он готов в одиночку выступить против всего мира — собственного отца, брата, односельчан, родственников Динди и даже, если придётся, против самого Бруматта. Но этот порыв, вспыхивая мрачным пламенем, будто бы выжигал остатки его душевных сил, потому что следом за ним наступало какое-то беспомощное оцепенение, парализующее волю. Так же он, бывало, с благоговейным ужасом взирал на бушующее Серое море, ожидая возвращения лодки Тробба. В те мгновения он понимал, что нет такой силы во всём мире, что могла бы противостоять этой стихии.

Так и теперь, посидев в темноте комнаты некоторое время, тупо глядя на дёргающийся огонёк в плошке масляной лампы, он понимал, что ничего не сделает. Динди останется здесь, а он уедет. Оставалось лишь положиться на доброту Матери — если кто и поможет ему, то лишь она одна…

И вот этот день настал. Драккар пристал к тому же причалу, где он стоял прошлым летом, и с палубы сошли те же его приятели — Индрен, Липпи, Ядри и другие. Они снова привезли какие-то товары, чтобы поддерживать легенду о богатом купце с островов, но Шервард лишь горько усмехнулся на это. За эту зиму он сблизился со многими людьми на материке, но ни один из них не видел в нём торговца. Впрочем, не тащить же всё это назад, и потому юноша договорился с Боденом, что тот заберёт весь этот скарб, взамен насыпав ему зерна, которое всегда было в цене на Баркхатти.

Затягивать прощание не имело смысла — его товарищи-островитяне вряд ли поняли и оценили бы ту излишнюю сентиментальность, с какой он относился теперь к Таверу. Прощание с Бруматтом и Динди произошло ещё накануне, а потому не имело большого смысла задерживаться.

Всходя по короткому трапу на борт, Шервард никак не мог отделаться от недавних воспоминаний об их расставании с Динди. Он, разумеется, обещал вернуться (и всерьёз рассчитывал, что так и будет). Девушка, как обычно, была молчалива, но он уже достаточно хорошо знал её, чтобы уметь читать едва заметные знаки на её лице. И он явно видел там грусть. И грусть эта грела его сердце.

Глава 31. Кимми

Город тяжело отходил от потрясения. Внезапно свалившаяся на голову смута, с одной стороны, ужаснула всех сверху донизу. То, как быстро и жарко всё вспыхнуло и как мощно горело,