Прежняя любовь - Дороти Кумсон

Я постучала в дверь триста первого номера. Отворивший мне мужчина подошел к столу и расположился в кресле. Я вошла.

— Привет, я Хани, — улыбнувшись, представилась я.

Кивком он указал на лежащий на кровати белый конверт с вытисненной на нем эмблемой отеля. Я взяла конверт и, убедившись, что в нем лежит оговоренная сумма, сунула его в клатч.

Потом обернулась к нему и снова улыбнулась. Хотя единственным источником света в комнате служила настольная лампа у него за спиной, не считая яркой полосы, падающей из приотворенной двери в ванную, и его лицо оставалось в полумраке, я заметила, что он немолод и вид у него весьма благородный. Впрочем, так выглядят большинство мужчин, которых не отпугивают расценки моего агентства.

— Сними с себя все, кроме туфель, сядь на кровать и раздвинь ноги, — хрипло произнес он.

— Хорошо, — улыбаясь, ответила я.

— Сначала я хочу с тобой поговорить.

— Как вам будет угодно, — отозвалась я.

Ева уже покинула мое тело, предоставив Хани полную свободу действий.

Когда все закончилось, я вошла в ванную и позволила себе снова стать Евой. Я думала о Джеке Бритчеме. Я сама с собой затеяла из-за него спор. Я хотела ему позвонить. Но как я могла ему позвонить, если я была не только Евой, женщиной, с которой он познакомился, но и шлюхой Хани? Как я могла, рассказав ему это, на что-то рассчитывать?

У некоторых из девушек, с которыми я познакомилась, вращаясь в этой среде, были парни. Более того, не все эти парни были их сутенерами. Кое-кто утверждал, что их парни ничего не имеют против их занятия, что они любят их, несмотря на то, что они занимаются сексом с другими мужчинами за деньги. Другие говорили, что их парни ничего не знают и это их не касается. Ни один из этих вариантов не казался мне привлекательным. Я не могла уважать Эллиота за то, что он нисколько не возражает против моей работы, позволяющей нам иметь крышу над головой. И я не понимала, как можно лгать любимому человеку.

Я сочла бы, что обязана объяснить ему, чем я занимаюсь ради того, чтобы не оказаться на улице.

Но, господи, боже мой, мне очень трудно думать о Джеке, вспоминать его улыбку и глаза и не хотеть ему позвонить. Я сохранила его визитку, но только потому, что она теперь значит для меня то же, что и платье, четки, сумка и фотография родителей. Это еще один предмет в том огромном мире, который принадлежит Еве, еще один предмет, помогающий мне нащупывать почву под ногами. Это еще одно напоминание о том, что, несмотря на свое занятие, я продолжаю оставаться реальным человеком.

Ева (в честь Джека Бритчема, напомнившего мне об этом)

14 февраля 1996 года

Я знаю, что это глупо, но, куда бы я ни посмотрела, мне чудится, что я вижу Джека Бритчема.

Рассуждая логически, я понимаю, что на самом деле это не так, потому что он не может быть повсюду: в автобусе, в проезжающем мимо такси, у выхода из кафе, на набережной. Я вижу его черты даже в лицах клиентов, которых мне приходится «обслуживать». Но всякий раз, когда передо мной мелькают золотисто-белокурые волосы или характерное очертание его носа, когда я вижу мужчину одного с ним роста или сложения, у меня внутри все обрывается, а сердце исполняет характерный пируэт, исполненный им, когда я впервые увидела Джека Бритчема. Это очень приятное чувство. Наверное, лучшее из всего, что мне приходилось ощущать. Это похоже на то, как если бы меня каждый день моей жизни осыпали звездной пылью. Думая о нем, я всегда улыбаюсь, а при виде его двойников выворачиваю шею, чтобы получше их рассмотреть, а затем снова расплываюсь в безмятежной улыбке, отдаваясь охватывающему меня чувству радости.

Неужели возможно влюбиться в человека, с которым ты общался всего минут пять, не больше?

Мне кажется, что он стал частью моей жизни, и к концу дня я испытываю разочарование от того, что он мне ни разу нигде не почудился. Если за целый день мне не случается увидеть кого-нибудь, отдаленно напоминающего Джека Бритчема, я ощущаю, что меня как будто накрывает пелена уныния. Единственным подтверждением является его визитка. Я беру ее в руки и долго разглядываю. Я перечитываю его имя и номер телефона, запоминаю их наизусть и спрашиваю себя, смогу ли я когда-нибудь стать Евой Бритчем.

Да, я знаю, что ты скажешь: «Держи карман шире!» — верно? Любой на твоем месте сказал бы то же самое. Я и сама понимаю, что это полное безумие, но мне очень трудно о нем не думать. Потому что эти мысли, эта игра, в которую я сама с собой играю, представляя себе, что повсюду его вижу, — все это меня как будто делает свободной. Это каждый день помогает мне дожить до вечера. И это напоминает, что мне уже двадцать четыре года.

Мне хотелось бы его поцеловать. За всю свою жизнь я целовала только двух мужчин — Питера и Эллиота. Мне также хотелось бы его ласкать. Мы часто занимались этим с Питером — даже после того, как начали спать вместе. Иногда мы просто обнимались, целовались и ласкались. И больше ничего. Наши отношения с Эллиотом были более «взрослыми». Мы целовались при встрече и прощании и в качестве прелюдии к сексу. Но у нас никогда не было поцелуев ради поцелуев. Во всяком случае, после того, как мы окончательно стали парой.

Я очень хочу заняться петтингом с Джеком Бритчемом. Мне хочется вдохнуть его аромат, насладиться запахом его одеколона, позволить всему этому вскружить мне голову. Ну и, конечно же, нет ничего дурного в том, чтобы просто на него смотреть. Мне хочется провести руками по его телу, прижать к его груди ладони и попробовать впитать его в себя через кончики пальцев, позволить ему просочиться в мою кровь и заструиться по моим жилам. Я хочу ощутить его вкус, убедиться в том, что на вкус он так же хорош, как и на вид.

Я не знаю, почему я так с ним сроднилась, но это факт. И в этом нет ничего плохого. По крайней мере, я не вижу в этом ничего плохого. Благодаря ему у меня появился хоть какой-то смысл в жизни.

Влюбленная дура

15 марта 1996 года

Сегодня встречалась с одним из своих постоянных клиентов. Его зовут Цезарь. Это его настоящее имя: я видела кредитку, которой он расплачивается, и на ней написано: «Цезарь Холдинге». Под этим же именем его знают в агентстве.

В этом не было бы ничего особенного, необычного или заслуживающего упоминания, если бы не то, что произошло за ужином.