Нет имени тебе… - Елена Радецкая

Весь фокус в том, что мужчины на картине нет!

21

Он ждет вечернего звонка Вальки, чтобы узнать, как дела у Музы. А я из возбужденного состояния впадаю в заторможенное, из деятельного – в пассивное. И вдруг начинаю напевать:

– Мой конь притомился, стоптались мои башмаки.Куда же мне ехать, скажите мне, будьте добры?Вдоль красной реки, моя радость, вдоль красной реки,До синей горы, моя радость, до синей горы.

Уж не помню, когда я пела. И что пою – не знаю. Ей-богу, это из репертуара Музы.

Валька сообщает: в больнице все в порядке. Муза на зубы не жаловалась, но теперь у нее новая заморочка: сторож, видите ли, по улице с колотушкой ходит, а она спать не может. Сестричка говорит, у нее бухает в голове от давления, врач ей таблетки прописала. Теперь, вроде, и сторож стучать перестал. Так что дела налаживаются.

Договорились, что завтра я схожу к Музе, чистую одежду для нее принесу, послезавтра – тетя Лёля пойдет, а потом – снова Валька.

А дальше случилась удивительная ночь.

Дмитрий рассказывал о своей жизни, как маленьким жил в Петербурге, как оказался в Италии, учился в университетах, занимался морскими моллюсками, потом – птицами, как путешествовал, вернулся на родину, познакомился с Музой и полюбил ее. Я несколько раз включала чайник, но забывала налить чаю. Время остановилось, а может, его и вообще не существовало, ведь время – понятие абстрактное, тем более за окном светло, как днем. То, что говорил Дмитрий, невозможно придумать, если только он не пересказывал какую-нибудь книжку. Но не было в повествовании неувязок, а масса деталей, незнакомых мне названий, слов латинских, французских или испанских, в общем, иностранных слов, делали повествование удивительно реальным, увлекательным и красивым. Может, я готова верить чему угодно, и истина уже не важна? А кому она нужна, эта истина, которая не заменит ни счастья, ни душевного покоя.

Мы расстались в пятом часу утра, и заснула я, едва коснувшись подушки, а в восемь вскочила бодрая и выспавшаяся. Машка не тревожила меня. Как всегда, она была со мной, но мысли о ней не мучили меня. В душе наступила благословенная тишь. Раньше такое случалось из-за усталости, когда я переходила рубеж страданий и включался предохранитель – отупение. Это быстро кончалось. Но теперешнее состояние не было бесчувственным, и причина была другая. Я боялась, я не желала, чтобы оно кончилось.

Дмитрий, разумеется, не обратил внимания, что я вырядилась, как на парад, и даже подкрасила ресницы старой высохшей тушью. Предложил поехать со мной и подождать возле больницы. Фига с два. Сегодня он пойдет в зоомузей. Причесываясь у себя в комнате, увидела в зеркале горшок на окне с долговязым сиротливым стеблем гибискуса. Прихватила его, чтобы по дороге оставить возле помойного бака, сейчас тепло, не замерзнет. Пусть без меня продолжает борьбу за жизнь.

На лестнице появились новые надписи: «Любите фсех и фсюду!» и «Приходи ссять в лифт». Заметил, говорит: «Раньше этого не было». Завела его в метро и объяснила, что такое жетоны, турникеты, электрички. Ступая на эскалатор, взяла его под руку. В вагоне была толкучка, меня прижало к его груди, могла бы и высвободиться, но закрыла глаза и замерла, боясь дышать. Прямо как школьница. Довезла его до «Василеостровской» и проводила до эскалатора, потом отправилась к Музе.

Как мне не хотелось идти в больницу, видеть ненавистную палату, персонал, Музу. С тех пор как я здесь не была, у меня столько всего случилось, сколько за год не случается. Вот мне и кажется, что я не видела Музу сто лет. И еще столько же не хочу видеть!

Но на деле оказалось все не так мерзко. Муза как будто даже обрадовалась мне, чем растопила мое сердце. Выглядела она неплохо. Бабу Шуру родственники забрали во Всеволожск, бабу Катю пристроили в богадельню, на их койках обосновались новые бабки. Муза с ними не общается, живет своей жизнью. Говорит:

– Ко мне прилетают запахи.

– Как это они к тебе прилетают?

– Очень просто. Слышу запах компота или жареных котлет. Прилетят и улетят.

– Что странного, значит, на обед компот с котлетами.

– В том-то и дело, что на обед совсем другое. И нафталин на обед не готовят, а запах прилетает.

Временами бабки впадают в коллективный сон. А Муза лежит, глаза таращит в потолок.

– Хр-р-р-р-р, хр-р-р… Пф-фу… Хр-р-р-р, хр-р-р… Пф-фу… – доносится с одной кровати.

– Шма-р-ра, п-с-с-с. Шма-р-ра, п-с-с-с… – С другой.

– А-ту… А-ту… А-ту… – С третьей койки.

– Его! Его! Его! – подвякивает Муза.

– Что – «его»? – спрашиваю, но она не отвечает.

Вслушиваюсь в изысканную оркестровку, своеобразие тембров и вдруг понимаю, что бодрствующая Муза вносит в исполнение спящих свою лепту, и аранжировка гармонизируется. У нее перекличка с третьей койкой, она вклинивается в каждую паузу и получается: «Ату его!». «Ату его!».

Черт знает что такое! Мне не смешно.

Спросила Музу, не вспомнила ли она, кто такой Дмитрий Бахтурин? Не вспомнила. А кто такой Юрик? Болезненно морщится. Помнит, кто такой Юрик. Зато перед моим уходом встревоженно говорит:

– Кто-то утром приходит, когда все еще спят, встает в ногах кровати и смотрит.

– И кто же это?

– Не знаю. Не могу его рассмотреть.

– Может, тебе это снится?

– Что же, по-твоему, я не могу отличить сон от яви? – заявляет возмущенно.

– А может, это Юрик?

– Я говорю, что не знаю.

– Так может, это все-таки Дмитрий Бахтурин?

На лице недоумение, глаза пустые. И вдруг раздраженно:

– Отстань от меня. Я устала.

В разгар ее маразма, когда я, уходя на работу, запирала ее, оставляла чай и суп в термосах, которые потом находила нетронутыми, потому что она не знала, как их открыть, когда я газ отключала и спички прятала, иногда ей казалось, что по квартире ходят чужие мужчины. Она спрашивала у меня, кто они, запиралась у себя в комнате, а потом с любопытством восьмиклассницы выглядывала оттуда. Неужели весь этот дурдом повторится снова?

Смылась из больницы пораньше. Зашла в обменник превратить в рубли долларовую заначку, купила кое-что из продуктов. Было шесть часов, а я сказала Дмитрию, чтобы возвращался к семи. Идти в пустую квартиру и томиться в ожидании очень не хотелось, поэтому, увидев парикмахерскую, сразу поняла: туда мне и нужно.

Парикмахерша – нескладная, дерганая, как марионетка, девушка лет тридцати. Волосы у нее не стрижены, не мыты, не чесаны, а халатик чистенький, слева – кармашек, справа – бейджик «Марьяна».

– Когда вы в последний раз были у мастера, лет тридцать назад? – спросила она бодрым голосом.

– А вы считаете, мне лет сто?

Смутилась.

В общем, она была не так уж далека от истины. Я вообще не вспомню, когда была в парикмахерской, меня стригла Валька.