Нет имени тебе… - Елена Радецкая

Последние остатки дедушкиной жизни готовы к выносу. Если Муза опамятуется и узнает, что я сплавила негативы, никогда мне не простит. А ведь то, что я сделала, единственная возможность их сохранить.

Потом пришла Канунникова. Дмитрий засомневался, стоит ли ему показываться, но я сказала, что представлю его двоюродным братом. Канунникова нашего с Дмитрием возраста, холеная, благоуханная, на груди монисто с монетами, крестами и камешками, на руках кольца, все серебряное, с бирюзой и кораллами. От бабушкиных рисунков она пришла в экстаз. Грудь вздымается, монисто шевелится, как живое. Стали письма разбирать. Как я предполагала, она знала лучше меня, кто и о ком пишет, что интересно, что нет. От еды отказалась, выпить кофе согласилась. Мне не понравилось, что она все время на Дмитрия пялилась и кокетничала с ним. Он был сдержан, вежливо и впопад отвечал на вопросы. В первый момент мне показалось, что она приметила в нем нечто необычное. Конечно, приметила, но совсем не то, что он из позапрошлого века (не дура же она!), а другое: обходительность, несовременную учтивость, интеллигентность, искренность, простоту, да что говорить, обаяние человеческое и мужское… Он ее прямо загипнотизировал, и меня это нервировало. Я чувствовала: все, что она говорит, – для него, смеется – для него, и глубоко дышит, чтобы монисто побрякивало, и пальцами играет, унизанными кольцами – все для него.

Стали рулон с холстами разворачивать. И тут с Канунниковой случился припадок восторженной экзальтации. Там оказался пейзаж без даты, который она тут же датировала тысяча девятьсот сорок пятым годом. Она вопила, что эта работа относится к диптиху «Послевоенное», который на наших глазах превратился в триптих, потому что этот холст – его третья часть.

Я и раньше не понимала, с какой стати она обозвала два пейзажа «диптихом», и с «триптихом» тоже не ясно. Почему написанные в одной манере пейзажи – «триптих», а не серия? А если найдется похожий четвертый, пятый и т. д. Надеюсь, не найдется. Я ненавижу эти пейзажи, в них сошлось все, что я так болезненно воспринимаю в Петербурге. Нездоровье и тоска.

Репродукции двух жухлых, депрессивных пейзажей, совершенно не характерных для бабушки, можно увидеть в журнале «Искусство Ленинграда» вместе со статьей Канунниковой. Она преподносит их как свое открытие. Нашла она их в Алма-Ате, где много бабушкиных картин, потому что бабушка была там в эвакуации и потом оформляла какие-то спектакли в тамошнем театре и дарила городу свои работы. Одну картину Канунникова обнаружила в картинной галерее, а вторую, родную сестру первой, откопала в частной коллекции. На ней стояла дата: «1945». Следовательно, и первый пейзаж можно датировать этим годом.

Странными были пейзажи, словно не бабушкиными. Она любила сочные краски, а эти холсты были написаны в ржаво-коричневых и грязно-синих тонах и изображали очень мрачную фабричную архитектуру. Не было здесь ни намека на деревья, воду, и почти не было неба, а незначительные его лоскуты, неприкрытые объемами зданий, были похожи на клубящееся месиво невесть чего. Холст, найденный нами, такой же: городской пейзаж, создающий ясное ощущение поздней промозглой и бесснежной, обморочной осени.

Канунникова рассказывала о своем открытии Дмитрию так, словно уже сочиняла новую статью о находке недостающей части триптиха.

– Эти картины, написанные плотно, землистыми красками, появились как переживания тягот войны, а также потому, что у художницы не было красок, – торжественно вещала она.

– Тогда почему в том же сорок пятом году были написаны воздушные светлые пейзажи? – спросила я гнусным голосом.

– Видимо, светлые, яркие картины писались еще в Алма-Ате, а, вернувшись в Ленинград и увидев, что с ним стало, она создала мрачные картины теми красками, какие нашлись.

– Вернулась она в Ленинград в сорок четвертом году.

– Значит, были обстоятельства, которые повлияли на нее годом позже. Сначала радость возвращения, а потом вспышка депрессии.

– Это правда, обстоятельства были, – сказала я с вызовом. – А скажите, вы уверены, что пейзажи написаны бабушкой? Ни один из них не подписан. Ведь если развить эту тему, получилось бы еще одно открытие.

Как негодовала, как вспучилась хреновая искусствоведка, как нервно дрожало монисто на ее груди. Как же она досадила мне своим выпендрежем и неприкрытым интересом к Дмитрию! Я не могла дождаться, когда она отвалит.

Не помню, когда меня осенила странная мысль о странных пейзажах, но мне всегда казалось надуманным предположение об отсутствии у бабушки красок. Почему у нее не было ярких красок, зато оказалось много серо-буро-малиновых? Что-то здесь не так. Варилось во мне это несогласие, варилось, пока однажды не осенило: не тяготы войны запечатлелись в страшных пейзажах. Эти холсты родились после поездки на Алтай, как реакция на крах в женской жизни. Рассказать о своем подозрении было некому. Муза и говорить об этом не стала. Женская судьба, любовь? Бабушку это совсем не интересовало. Вот что она мне сказала.

Пусть Канунникова пишет что хочет, рассказывать, как было на самом деле, я не стану. Это мой с бабушкой секрет. Я разгадала его, потому что чувствую и люблю ее, и ситуация у нас схожая: и ей и мне изменял муж. Только у меня кишка тонка по сравнению с бабушкой. Я обманывала сама себя, чтобы удержать мужа, а бабушка без скандалов и упреков отказалась от личной жизни. Страдала она или нет? «Триптих» говорит – да. Но она не жаловалась.

Муза никогда не была интеллигентна. Я – тоже. А бабушка – была, ведь интеллигентность – не образование, а чувство справедливости и собственного достоинства, меры в поведении. Бабушка не считала, что главное в жизни срывать цветы удовольствия, и не кричала: «Я в отчаянии», – когда отчаивалась.

Муза неоднократно повторяла: «Ей было чуждо все женское, женственное, чужда сама любовь». Муза почему-то отказывала ей во всем, похоже, и в интимных отношениях, хотя в таком случае не понятно, откуда она сама взялась. По крайней мере, в понимании плотской любви она ей точно отказывала. Интересно, что ни Муза, никто другой никогда не обращал внимания на бабушкину «Обнаженную», ведь по сути своей это не просто очень красивая, но и чувственная картина.

На оливково-бежево-сиреневом фоне почти по диагонали тонет, тает в дымке прекрасная женская фигура. Дивная линия спины, ног, подкосившихся от истомы, воздетых рук… Женщина в объятиях мужчины!

Весь фокус в том, что мужчины на картине нет!

21

Он ждет вечернего звонка Вальки, чтобы узнать, как дела у Музы. А я из возбужденного состояния впадаю в заторможенное, из деятельного – в пассивное. И вдруг начинаю напевать: