Язык мой - друг мой - Виктор Суходрев

Разумеется, соблюдение правил поведения и этикета обусловлено воспитанием. Во многих странах детям с раннего возраста прививают навыки культуры поведения. Так, в Англии, где прошло мое детство, в любой семье, независимо от социального положения, ребенка обучают правильно вести себя за столом, пользоваться столовыми приборами, культурно есть и так далее. Когда это впитывается, что называется, с молоком матери, то становится «второй натурой». Свои, особые, правила поведения приняты даже в тех государствах, которые мы, совершенно напрасно, считаем отсталыми и примитивными. Например, такие правила установлены и на африканском континенте, причем довольно давно. В России, к большому сожалению, естественная культурная эволюция была прервана в 1917 году. В практике реальной жизни оказалось невозможным сохранить неписаные правила поведения. Образовавшийся вакуум заполнился хамством и бескультурьем, неуважением к человеческой личности. И сегодня, как мне кажется, лишь путем обучения хорошим манерам нельзя восстановить утраченные традиции…

Часть историй, свидетелем которых я был, связана с тем, как соблюдался протокол на многочисленных совместных обедах и ужинах. В скобках замечу: по дипломатическим нормам то, что мы в обиходе называем обедом, считается завтраком, вечерняя трапеза именуется обедом.

Во время совместных застолий переводчик являет собой некое неудобство. С одной стороны, совершенно очевидно — переводчик должен находиться как можно ближе к лицам, ведущим беседу, чтобы он все слышал и слышали его. С другой стороны, протоколом определен строгий порядок рассадки гостей по ранжиру. Обычно хозяин сажает главного гостя напротив себя. Если присутствуют женщины, в частности жены, то по правую руку от хозяина садится жена главного гостя, по левую — жена второго по ранжиру гостя и так далее. Если же участвуют одни мужчины, то справа от хозяина располагается второй по рангу гость, слева — третий и дальше соответственно. Таков заведенный издавна порядок. При этом для переводчика место не предусмотрено. Правда, у нас, в СССР, даже во времена Сталина принято было, чтобы переводчик сидел рядом с хозяином застолья — слева или справа. Перед ним ставили такие же обеденные приборы, что и перед всеми, и обслуживали его наравне с остальными. Переводчик сидел в центре стола не по рангу, а по необходимости — считалось, что он как бы вне протокола.

Надо сказать, нашему брату редко удавалось перехватить хоть что-нибудь из предлагаемых блюд. В моей практике к каким-либо курьезам это не приводило. А вот известный советский переводчик Бережков вспоминает в своей книге, как на одном из обедов у Сталина, за день работы сильно проголодавшись, решил немного перекусить. Улучив момент, когда говорил гость, он отрезал себе кусок мяса и начал есть. В это время, прервав гостя, Сталин вдруг подал реплику. Ее сразу же нужно было перевести, а Бережков еще не успел прожевать. Возникла неловкая пауза, и Сталин, повернувшись к нему, строго спросил: «Вы что, сюда есть пришли?» Можно себе представить состояние Бережкова…

Действительно, приходилось иногда ловчить, так как если хоть что-то не съешь украдкой, останешься просто голодным. Ведь деловые встречи могли проходить и восемь, и десять часов, а совместные завтраки и обеды, устраиваемые в перерыве или после таких встреч, — вообще самые напряженные часы работы для переводчика.

Практика сажать переводчиков за стол продолжалась и при всех наших руководителях после Сталина.

А теперь вернемся в Вену, на обед в американской резиденции. Итак, по четыре человека от каждой делегации стоят в середине зала и ведут беседу, я бы сказал, ни о чем. Как это бывает в американских домах, перед тем как сесть за стол, присутствующие выпивают коктейль или аперитив. Брежневу никогда не нравился этот обычай, я уже говорил о реакции Леонида Ильича на его проявления. Он стал и здесь что-то недовольно бурчать. Посоветовал ему выпить виски с содовой и со льдом, коль скоро мы в гостях у американцев. Он согласился. Я обратился к стоящему наготове официанту. Тот быстро принес Брежневу полный бокал, а затем обслужил и всех остальных.

И тут случилось неожиданное. Брежнев, вместо того чтобы понемногу отпивать виски из бокала, вдруг, поднеся его ко рту, машинально сделал характерный рывок головой назад, сугубо по-русски, за которым последовал привычный большой глоток. И в горло Брежнева вместе с виски ненароком попал кубик льда. Брежнев начал давиться — лицо побагровело, он стал задыхаться. Наступила немая сцена: все буквально оцепенели, уставившись на него. Как положено в таких случаях, надо было резко хлопнуть его по спине. Но кто ж на это решится?! Кто осмелится? И я, стоя рядом, тоже ничего не мог предпринять. Леонид Ильич сделал несколько конвульсивных движений, длившихся не более нескольких секунд, хотя лично мне эти секунды показались чуть ли не вечностью, — и кусочек льда булькнул обратно в бокал. Брежнев скоро пришел в себя, но все мы пережили весьма неприятные мгновения.

Я знал, что никаких серьезных разговоров за столом быть не может, ожидаются только тосты. А застольную беседу поддерживать станет в основном Громыко и в какой-то степени, возможно, Устинов. Черненко вообще молчун. Брежнев не в том состоянии, чтобы вести полноценный разговор. Одним словом, когда всех пригласили к столу, я помог сесть Леониду Ильичу, другим, а сам ушел.

В приемном зале стояло несколько кресел, журнальный столик. Там я и расположился, обратив внимание, что рядом, на стене, висят фотографии памятной мне встречи Хрущева с Кеннеди, состоявшейся здесь же, в посольской резиденции.

С моего места было хорошо видно, что происходит за обеденным столом. В какой-то момент я заметил, как беспокойно стал озираться Громыко, пытаясь выяснить, где я. Поймав его взгляд, жестом руки и кивком дал понять, что нахожусь рядом и все в порядке.

Как я и предполагал, никакой серьезной оживленной беседы не было, и, разумеется, мой американский коллега с легкостью справлялся с переводом реплик, которыми обменивались за столом.

Кстати, американцы на свой обед не пригласили даже хозяина резиденции — посла США в Австрии, исходя, очевидно, из того, что к советско-американским отношениям тот касательства не имеет. Но посол должен был находиться где-то рядом, это же, в конце концов, его дом, хоть и служебный. И вот, смотрю, он устроился у того же журнального столика, поблизости от меня.

Мы с послом завели беседу — он оказался вполне приятным человеком. Я ему рассказал о нашей, советской, протокольной практике. Он выразил мне свое сочувствие, заметив также, что, по идее, в качестве хозяина дома и сам должен был бы сидеть за столом. Ну, словом, мы как бы поплакались друг другу и сошлись во мнениях. Затем он спросил: