Блюз чёрной собаки - Дмитрий Скирюк

— Ты никогда не слышал такую вот песню? — спросил я и напел ему первый куплет приснившегося мне «погребального» блюза.

При первых словах спокойствие слетело с Севрюка, он изумлённо поджал губы и вытаращил глаза.

— Ты шутишь или как? — осторожно осведомился он.

— Нет. А что?

— Да нет, ничего. Конечно, слышал. Это Лемон Джефферсон, «Присмотри, чтобы на моей могиле было чисто». Знаменитый блюз, хоть и непопулярный. А почему ты спрашиваешь?

Я решился и вкратце, буквально в двух словах, рассказал ему о своём недавнем видении. Севрюк задумчиво хмыкал и качал головой.

— Интересно… — сказал он. — Очень интересно. Так, стало быть, ты уверен, что никогда не слышал его раньше?

— На все сто, — заверил я его. — Сам не пойму, что со мной творится. А почему ты думаешь, что я его где-то слышал?

— Да просто это очень известный блюз. Классика из классики. Его пели Мадди Уотерз, Боб Дилан, «Грэйтфул Дэд», «Кэннед Хит», «Джефферсон Эйроплэйн»… Да до фига народу пело! Ты вполне мог его слышать. Но всё остальное… Лемон Джефферсон ведь в самом деле был толстый и слепой… Как, ты сказал, он назвался?

— Дик. Так и сказал: «Старина Дик плохому не научит».

Севрюк опять покачал головой. Поскрёб ладонью подбородок. Налетевший порыв ветра с реки тронул его волосы.

— Да-а… Удивил ты меня! — медленно, растягивая слова, проговорил он. — Даже в Штатах мало кто знает, что на первых пластинках Джефферсона было написано: «Дикон Бейтс».

— А что ты скажешь про «аккорды дьявола»? Севрюк поморщился и неопределённо пожал плечами:

— Занятная выдумка, не более того. Хотя, если подумать, блюзменам ведь и правда запрещали петь в церковном хоре. В старых, религиозных негритянских семьях блюз вообще называли «песнь дьявола». Созвучия там необычные, в консерваториях таких не изучают, так что, может, что-то в этом есть. Правильно подобранный аккорд — половина песни, у Хукера, у Кэйла есть песни вообще на одном аккорде.

Он умолк. Я тоже не говорил ни слова. День катился к вечеру, воздух помаленьку остывал. Со стороны лагеря доносился шум неспешной суеты дорожных сборов.

— Странно, — наконец сказал писатель. — Знаешь, я о чём сейчас подумал? В каждом музыкальном стиле есть первооснова, если можно так сказать, эталон. Чем ближе к нему песня, тем глубже она забирает. Как бы тебе объяснить… Ну, вот попроси кого-нибудь напеть тебе танго — десять против одного, это будет «Кумпарсита». Попросишь вальс — получишь «Голубой Дунай». Латинскую Америку — сто пудов будут петь «Бэсса мэ, мучо»; кстати, странная была тётка эта Веласкес — торкнуло её однажды, написала одну гениальную песню, и с тех пор как отрезало — ничего хорошего больше не создала… Если джаз, скорее всего, это будет «Хэлло, Долли». Рок… ну, не знаю. Может, «Сатисфакшн»? Хард-рок — скорее всего, «Дым над водой»…

— Почему так?

— Не знаю. Может, песня на все времена получается, только если «нырнуть» вниз, на самое дно. Такие песни западают в душу, что-то задевают там и становятся… ну, как бы нивелиром. Видно, что автор, когда создавал их, прикоснулся к чему-то большему, чем собственный талант. Только я никогда не задумывался насчёт блюза — тут ты меня уделал просто…

— Ты думаешь, что этот блюз и есть такой, «первичный»?

— Кто знает! Вероятно, нет. Спроси сегодня, что такое блюз, и люди назовут не Би Би Кинга и даже не Стиви Рэя Воэна, а скорее… ну, я не знаю… Гэри Мура, может быть. Русскому человеку вообще весь этот блюз по барабану! «Муси-пуси, я во вкусе» — вот всё, что обывателю нужно. Но если подумать… — Севрюк опять умолк и долго, задумчиво скрёб подбородок. — Блин, нет, — наконец сказал он, — не знаю. Но чем больше я сейчас над этим думаю, тем сильнее мне кажется, что блюз — это даже и не музыка вовсе, а что-то такое… из глубин подсознания. Ведь старые блюзмены могли играть часами! А постоянное повторение, зацикленная музыкальная фраза — всё это рано или поздно вгоняет человека в экстаз, заставляет его перейти границы, потерять контроль. Сам же, наверное, слушал музыку, притоптывал ногой и не обращал на это внимания. Если это и не транс, то всё равно — высвобождение чего-то бессознательного. Шаманство. Ритуал.

— «Рок-н-ролл — славное язычество», — процитировал я Башлачёва.

— Вот-вот! — замахал руками Севрюк. — Не зря же он сравнивал гитару с колоколом! Кстати, тот же Моррисон считал, что слова в песнях мало что значат, хотя уж кто бы говорил… Вообще, наверное, никто не знает, как это происходит. На кухню к Господу Богу лучше не лезть. Есть вещи, причины которых нам знать не дано. Они просто есть — и всё.

— Послушай, — неловко сказал я. — Там, во сне, я не успел… не дослушал. Мне надо знать. Мне кажется, мне очень надо знать… Можешь напеть последние строчки?

Тот кивнул и хриплым голосом, негромко, но уверенно ведя мелодию, запел:

It’s a long long way, it’s got no end,

It’s a long long way, it’s got no end,

It’s a long long way, it’s got no end,

It’s a long long way, it’s got no end,

Too bad we won’t see it’s end…

А я слушал, шевеля губами и переводя, и мурашки бегали по коже:

Это долгий-долгий путь, ему нет конца,

Это долгий-долгий путь, ему нет конца,

Это долгий-долгий путь, ему нет конца,

Это долгий-долгий путь, ему нет конца.

Как плохо; что мы не увидим, чем это кончится…

— Спасибо, — с чувством сказал я. — Как он умер, этот Джефферсон?

Писатель смотрел на меня какими-то безумными глазами.

— Никто не знает, — глухо выговорил он. — Говорят, замёрз прямо на улице, в своей машине. В Чикаго в ту зиму был страшный мороз, его шофёр сбежал с деньгами, а он так и замёрз на заднем сиденье, с гитарой в руках. Тридцать три ему было, или что-то около того, — никто ж точно не знал, когда он родился… Зайди ко мне! — потребовал он вдруг, подался вперёд и схватил меня за рукав. — Потом, когда всё кончится, обязательно зайди и расскажи, как всё было, слышишь? А то… А то я сам тебя найду!

Вряд ли это было угрозой, но чем — я не смог понять. Не говоря ни слова больше, не оглядываясь, писатель развернулся и быстро-быстро зашагал к реке, отводя руками ветки, норовившие хлестнуть по лицу. Вскоре я услышал, как биологи отчалили, и воцарилась тишина. Стало слышно, как в прибрежных зарослях квакают лягушки. Я остался раздумывать над сказанным и случившимся.

А поразмыслить было над чем.

Положение складывалось незавидное. Во-первых, я всё ещё в бегах — тут ничего не изменилось. Не знаю, где как, а в нашей стране с властями не шутят: Фемида в России не только слепа, но ещё и глуха и бессовестна. И не важно, что нет доказательств твоей вины, гораздо важнее, что нет доказательств твоей невиновности. Ни о какой справедливости мечтать не приходится, если только ты не мешок с деньгами. «Бегство в леса» вряд ли могло меня спасти, на Олега тоже не стоило рассчитывать: даже если б он не слёг с ногой, всё равно вряд ли сумел бы остановить этот безумный маховик. Мне срочно требовался спец по сушке сухарей. Хотя, по трезвому размышлению, всё не так уж плохо. Главное — не паниковать. Найду толкового адвоката — и обвинение рассыплется, как карточный домик, хотя крови мне попортят изрядно. На репутацию плевать, я не актёр и не политик, вот только где бы денег взять? Квартиру, что ли, заложить…