Любовь-нелюбовь - Анхела Бесерра

Давид попытался скрыть разочарование и потом, когда они продолжили путешествие, старался не показывать вида, что ему неприятна даже мысль о физической близости, но Фьямме уже было ясно: Давид утратил к ней всякий интерес.

Они вернулись в Гармендию-дель-Вьенто и еще несколько недель пытались делать вид, что ничего не произошло. Но все было напрасно: их союз распался, потому что основа его была слишком хрупкой. К тому же Давид начинал испытывать к Фьямме что-то похожее на зависть — слишком хороши были работы, которые она создавала в последнее время. Даже самому себе он не признавался в том, что в ее скульптурах больше жизни и энергии, чем в его собственных. В них было что-то детское, но это лишний раз свидетельствовало о смелости и раскрепощенности автора. И они излучали радость. А когда Давид прикасался к ним рукой, то чувствовал биение сердца Фьяммы. Они были полной противоположностью его работам, слишком профессиональным, слишком совершенным и слишком похожим на самого Давида.

Они прожили эти несколько недель в фиолетовом доме, и Фьямме эти недели дались с большим трудом. С Давидом стало невозможно жить, он превратился в упрямого раздражительного эгоиста. Он не выносил, когда Фьямма трогала его инструменты, и безжалостно критиковал все ее работы. Это был совсем не тот человек, который покорил ее когда-то деликатностью и умением тонко чувствовать.

Фьямма видела, что Давид не может сосредоточиться на новой работе — он бросал скульптуры неоконченными, не воплотив первоначального замысла. Она пыталась помочь ему, но Давид в ответ всякий раз приходил в ярость.

Однажды Фьямма обнаружила на полу возле оранжереи с бабочками вдребезги разбитую голубку из красного мрамора — свою последнюю работу. В тот день она и решила расстаться с Давидом.

Несколько дней она прожила в маленьком отеле у старой городской стены. Там, слушая оглушительный звон соборных колоколов, она думала, что это реквием по ее очередной попытке любви. Когда ей стало совсем грустно, Фьямма приняла решение навсегда покинуть Гармендию-дель-Вьенто. Устроить мастерскую где-нибудь далеко, исчезнуть из мира, слиться с природой.

Она покинула отель, когда мулат Эпифанио сообщил ей, что уже все готово. Фьямма ни с кем не стала прощаться — не хотела объяснять то, чего нельзя объяснить. С тех пор как вернулась из Индии, она так ни с кем и не виделась. Даже ее родственники были уверены, что она все еще путешествует.

Ее новая жизнь сопровождалась непрерывным шумом ветра. Вскоре она привыкла к его напевному плачу. Земля рождала мрамор, и это радовало Фьямму больше всего.

Ей предложили провести электричество, но она отказалась — столбы с проводами испортили бы пейзаж. Чистый воздух и голоса природы усиливали ее и без того мощную творческую силу. Фьямма жила в согласии в природой, днем трудилась, ночью спала и видела сны. Каждый день она встречала и провожала солнце. Она отказалась от всякого комфорта. Не повесила даже зеркала в более чем скромной ванной — оно больше не было ей нужно. Когда она набирала воду из колодца, то видела в воде свое отражение: спокойная женщина с умным взглядом и сединой в волосах. Ее черные волосы становились с каждым днем все белее, как у ее отца, и ее это нисколько не печалило. Ей не нужно было прихорашиваться и украшаться. Она всегда считала неправильным, что общество смотрит на старение мужчин как на процесс совершенно естественный, тогда как женщины должны пытаться любой ценой удержать ускользающую молодость. Они и сами первые показывают пальцем на морщины других женщин, словно этих следов времени на лице нужно стыдиться, а не гордиться ими. А ведь лицо не лжет. Оно честно рассказывает о пережитом горе и радостях, о боли и гневе. Это карта, на которой отмечены маршруты жизни.

Она не захватила с собой ни одной книги. Только дневники, которые заполняла набросками и наблюдениями. Она верила, что когда-нибудь ее размышления сослужат службу какой-нибудь заблудшей душе, помогут ей разобраться в жизни.

Подружившись с дикими козами, она стала убежденной вегетарианкой.

Она довольствовалась малым, и ей всего хватало. Не хватало лишь любви.

Шли месяцы и годы, а она высекала лица, торсы, птиц и животных, устанавливая их на равнине и среди скал. Местные жители, ее далекие соседи, привыкли смотреть на Фьямму как на богиню и с уважением относились к красноватым мраморным громадам, налитым непонятной силой.

Из инертных материалов, которые много лет прятались в земле, Фьямма одну за другой создавала фигуры, в которых вибрировала энергия, родственная энергии ветра и других стихий. В сумерках фигуры эти казались еще больше, и местность становилась от этого еще прекраснее. Творения Фьяммы были ее чувствами, высеченными в камне. Ее детскими мечтами, вырвавшимися на свободу.

Каждый день она медитировала на вершине самого высокого холма. А спускаясь с него, всякий раз пыталась разгадать загадку природы.

На этом холме Фьямма всегда ощущала себя во власти стихий. Не было дня, чтобы ее не посетило вдохновение. Каждое новое творение было словно еще одним существом, которое должно разделить с Фьяммой ее уединение, стать ей другом. И ей хотелось работать еще и еще. Работа стала ее любовью, ее радостью, ее криком, ее молчанием. Ее протестом и ее жизнью. Ее поражением и ее победой. Ее музыкой и ее застарелой болью. Работая, Фьямма слушалась только биения собственного сердца, воплощая в камне всю нерастраченную страсть, все те чувства, что ей приходилось сдерживать в далеком детстве. Работа была ее страстью. Непреходящим наслаждением.

Творения ее были необычайно утонченными и изящными. Ни одного выступа, никакой шероховатости. Она шлифовала каждый изгиб, ласкала его, пока он не становился шелковистым, и потом в полнолуние этот изгиб сиял голубоватым светом.

Скульптуры ее были просты. И обращены напрямую к душе. Эпифанио сказал ей однажды, что в них живет музыка. Что ночью он слышит их пение. Он обожал свою начальницу, потому что она относилась к нему как к сыну. Фьямма учила его понимать камень и передавала свою любовь к нему. Эпифанио никогда не мешал ей, когда она работала. Он готовил для нее пищу и часами колесил на своем тракторе по долине, извлекая из земли камни, один лучше другого. И особенно радовался, когда удавалось найти для Фьяммы красный мрамор.

Перед тем как приступить к работе, Фьямма долго стояла перед глыбой камня, обдумывая будущую вещь. Дожидалась, пока камень сам подскажет ей идею. Фьямма только слушала. Она уважала материал и никогда ничего ему не навязывала. Однажды ей пришло в голову проделать в мраморе дырки, чтобы ветер, свободно проходя через них, мог издавать более мощные звуки. Некоторые из отверстий имели форму круглых окошек, сквозь которые виднелась небесная синева, — это сочетание красного и синего цветов было повторением тех красок, в какие был окрашен когда-то их с Мартином общий дом. Только на этот раз это было природное сочетание — цвета неба и земли. "Долина гигантов" превращалась в "Долину гармонии". Если смотреть на нее издалека, могло показаться, что она охвачена пламенем, которое раздувается ветром. Но стоило приблизиться, и гармония фигур, оживляемая лишь шумом ветра, наполняла душу спокойствием. Однажды, добывая мрамор, Эпифанио нашел кусок известняка необычайного голубого цвета и сразу же побежал с новостью к Фьямме. Камень был прекрасный, похожий на лазурит. Радость Фьяммы была так велика, что она решила больше в этот день не работать.