Химеры просыпаются ночью - Райво Штулберг

А пусть теперь не пьянствует, с кем не надо, и вообще — ведет себя хорошо.

Я быстро удалялся от парка по пустынной улице. Кажется, никто меня не видел. Еще несколько минут — и никогда меня даже не заподозрят. Если только…

Я остановился и при свете фонаря придирчиво осмотрел одежду. Кроме налипших на ботинки комков грязи с листьями, ничего подозрительного. Но комки не улика. Крови нет. Значит, все в порядке.

Светофоры уже начали мигать желтым, когда я, наконец, вышел на знакомую улицу. Теперь до дома оставалось не больше получаса ходьбы. Похоже, даже троллейбусы перестали ходить. Мама теперь волнуется. Но я ей все объясню, она поймет: и сама признавалась, что уже успела забыть многие места.

А ведь я подвел маму: она же специально бросила все и приехала сюда со мной. А я снова… нет, больше никогда, никогда. Это вышло случайно, а больше я никогда. Никогда больше!

Дверь открыл своим ключом. И с самого порога — испуганные глаза мамы.

— Ты где шатаешься? Я уж все обзвонила, тебя нигде нет! Ночь уже давно!

— Да я заблудился. Хотел пешком пройтись и заблудился. Ничего не понятно, куда идти. Никто толком ничего не скажет…

— Да ты пил, что ли? — мама уставилась на меня пристально.

— Кто? Я же не пью, ты что!

— Какой-то… не такой ты, — ее взгляд сделался острым, подозрительным.

— Устал, продрог, наверное. Холод ведь какой!

Кажется, объяснение ее удовлетворило.

— Иди чай горячий пей, суп разогрей.

И ушла. Я постоял в прихожей. Потом прошел на кухню. Включил свет. Было все точно так же, как прежде. Совершенно ничего не изменилось. А если выключить свет, то кухня обретает новые черты. Знакомое превращается в зыбкое и неизвестное. Но стоит опять включить…

— Ты что там светом балуешься? — раздался мамин голос.

— Да ничего, я так… Показалось, что лампа странно заморгала.

Нет, лучше все-таки со светом.

В эту ночь она опять мне приснилась. Белокурая крашеная стерва в черных джинсах. Нахально так стояла на автобусной остановке, курила длинную сигарету и томно смотрела вдаль.

Сука!

Я подошел к ней сзади, но она даже не заметила меня, не обратила на меня ни малейшей частички своего драгоценного внимания. Руки сами собой поднялись к ее шее. Все тело охватило злобное, но приятное возбуждение. Сейчас она увидит, сейчас она поймет, кто перед ней…

И, конечно, проснулся. Член стоял, чего при обычных пробуждениях не случалось. Наверное, во сне я неосознанно его трогал, потому что правая рука лежала рядом.

Да, это опять должно случиться, я не успокоюсь, пока не найду ее. Радостное, тревожное чувство предвкушения замерло в груди. Сегодня или завтра, или пусть послезавтра, но они узнают обо мне, будут думать обо мне, заметят — меня.

Перед глазами встали распахнутые глаза прошлой сучки. Размазанная тушь, изорванные губы кроваво булькают словами пощады… О, это сладкое состояние — знать, что я через минуту могу прекратить ее существование, что ей сейчас плохо, больно и страшно, а я — по ту сторону, мне нисколько не жаль, мне хорошо, мне подвластна сама смерть.

А потом она уже лежит в траве, не двигается. Мертвая. Умерла. Лежит и не шевелится. Она — просто тело, которое не может ничего сделать. Зато я могу сотворить все, что только захочу. Снять трусы, полапать грудь, раздеть, ударить, порвать уши. Мягкий такой живот был у нее, загорелый. Наверняка долго валялась на югах своих, шалавливо показывала себя местным мужикам. Да и загорала только для того, чтоб ее трахнули поскорее, чтоб приятнее было ее трахать, стерву.

А вот теперь не шевелится. Только что вырывалась и просила, унижалась, надеялась и хотела жить. Но уже нет в этом теле ни мыслей, ни надежды. И это сделал — я. Я могу лишить надежды и мыслей.

Больше я не мог спокойно лежать. Внутри кипело и радостно напряглось. Душа зудела и требовала успокоения.

Было совсем раннее утро, шесть часов. Стараясь не разбудить мать, я осторожно выскользнул из квартиры, даже не умывшись. Не хотелось сбивать возникший торжественно-беспокойный настрой. Сентябрьский воздух приятно охватил лицо, я поежился: прохладно. С полчаса просто шел по улице, по прямой, совершенно без цели, потом сел в первый попутный троллейбус. Заспанный кондуктор посмотрела на проездной и кивнула: езжай, мол. Внутри было теплее, так что я даже расстегнул куртку, но не совсем, чтоб не было заметно ножа. Несколько человек безучастно качались в такт движению. Троллейбус то и дело дергался, так что меня это стало раздражать, это нарушало трепетное предчувствие.

Я вышел на следующей остановке и обнаружил себя у автовокзала. Сразу припомнился сон: автобусная остановка, автовокзал… Так предначертано. Дрожь внутри усилилась, передаваясь ногам, так что я даже присел на скамейку, чтобы не упасть; потом почувствовал слабость в животе. Неужели это все-таки случится сегодня? Наконец-то, случится…

Ноги сами выпрямились и повлекли к перрону. Было не людно, но и в столь ранний час кому-то куда-то надо было ехать. Людям всегда надо куда-то ехать, у них постоянно имеются всякие дела, желания и цели, за которыми надо тащиться в то или иное место. В городе снуют средства передвижения, набитые до отказа живыми телами. Неужели всем все время куда-то требуется попасть? А мне? Так ли это нужно?

Нужно. Чтобы не поймали, чтобы не подумали, что я живу здесь.

План возник мгновенно. До вечера успею вернуться окольными маршрутами. Сегодня воскресенье, а потому на работе не хватятся. А матери совру что-нибудь, ей все равно плевать.

Можно в Богуслав, а можно в Вышгород. Нет, Вышгород слишком близко. Тогда Богуслав? Или… Мысли сразу спутались, голову охватило вязким горячим туманом.

Купил билет до Богуслава. Стоял на перроне и все ждал, что вот-вот появится она. Почему-то твердо был уверен, что все будет, как в том сне. Но ее все не было. Подошел автобус. Я прошел на свое место, опустив глаза. Почему-то не хотелось видеть лица. Плотные, обтянутые кожей, с дырками, ведущими прямо внутрь организмов. Мы тронулись. Рядом сидел какой-то рыболов или дачник, весь в удочках, корзинках, пакетах… По счастью, он не пытался завязать разговор, вряд ли я ответил бы ему что-то адекватное. Мысли то бессвязно роились, возникая из тревожного горячего тумана, то исчезали совсем, уступая место вязкой апатии. То ли я просто задремал, то ли стерлось ощущение времени. Но вдруг автобус остановился и все начали выходить. Я непонимающе осмотрелся. Уже приехали. Не может быть, что-то уж совсем быстро.

Не имея ни малейшего представления, куда идти, я сначала постоял у низкого здания автовокзала, будто вдавленного в асфальт, потом бесцельно двинулся вперед. Низкие дома, засыпанные мусором улицы… Вышел на какой-то подвесной мост и медленно побрел по нему. На другом конце стояла парочка и целовалась. Я замедлил шаг и остановился: это была она. И она обнимала другого, хлыща в кожанке, который ее наверняка трахал во все дыры, а она валялась под ним, расширив ноги. Сволочь поганая. Не меня выбрала, а этого урода, мачо долбанного на голову, но с большим членом, который может долго стоять и удовлетворять ее.

Я остановился поодаль и облокотился на перила. Внизу в серой воде медленно проплывали желтые листья. Это хорошо, что вода. Будет, где скрыть ее потом, когда все закончится.

Снова нахлынуло волнение. Ослабевшие пальцы мелко задрожали, нащупывая во внутреннем кармане твердое короткое лезвие.

Все планы портил этот в кожанке, но избавиться от него не было совершенно никакой возможности. Только выжидать, как зверь в своей засаде. И как можно столько долго целоваться? Какой у нее язык на вкус? Теплый, мокрый, упругий… Солоноватая густая кровь. Дракула бы позавидовал мне сейчас. Ведь у него не было ее.

Я и правда ощутил привкус крови: сам себе прокусил язык. Было больно, но в то же время приятно. В штанах зашевелилось. Но еще не время, еще не время… Только яркие листья в тусклой воде, ее желтые волосы, такие же, как эти листья. Они поплывут и разметаются красиво. Красиво. Красиво…

Я подумал, что получился бы неплохой кадр, будь у меня фотоаппарат. Надо бы в следующий раз прихватить свою мыльницу. В проявку такое не отдашь, придется возиться самому. Но искусство требует своих жертв.

Вдруг они стали расходиться. Это было весьма удачно для меня. Пососались на прощанье и этот хрен в коже стал стремительно удаляться. Несколько раз оглянулся, поднимая руку, она стояла и тоже ему махала. Будто навсегда прощались.

А ведь навсегда.

Она прошла мимо меня и даже не удостоила своим взглядом. Конечно, несимпатичный лошок в истертой китайской куртке, с немытыми волосами. Не то, что тот самодовольный и уверенный в себе урод.