Тульский – Токарев - Андрей Константинов

– Они меня не били, они меня пытали!

Крыть было, в общем-то, нечем. Ужинский оказался фактическим владельцем нескольких кафе. В конце концов с ним удалось договориться, правда, не без торговли и компромиссов. Спасло только то, что Ужинский понимал свою, ну – сомнительную роль во всей этой истории, а потому видел реальность посадки суток на десять и – «славу ему вечную». С ним разошлись на протоколе допроса, написанного лично Токаревым якобы по поручению Яблонской.

В протоколе излагалась примерно следующая история: Ужинский отдыхал в одном из своих заведений, вернее – практически в своем, формально еще в государственном. Вернее, не отдыхал, а заскочил глянуть хозяйским оком. Сделал пару замечаний, персонал засуетился, потом сел перекусить. Громко играла музыка, прыгали по залу разноцветные лучи. К нему подсел откуда-то взявшийся молодой человек и затеял странный разговор. Не сказать чтобы хамил, но говорил с явным вызовом. Ужинский ему отвечал без агрессии, но снисходительно. Молодой человек предложил свои услуги. Ужинский сыронизировал: какие, дескать, именно? Парень назвался Токаревым Артемом, сказал, что может все, а его отец это все легко прикроет. Ужинский отмахнулся, объяснил, что в защите не нуждается, что решил уже этот вопрос. Дискотеку вела Света с радио, она уже раз третий в этом кафе подхалтуривала. Ужинский, улыбаясь, сказал, что проблема у него одна: он такую вот музыку на дух не переваривает, а диск-жокей говорит – модно. Парень сказал, что переговорит с ведущей, и пошел к ней. Они о чем-то переговорили в этом гвалте, потом он приобнял ее и повел к столику Ужинского, усадил и представил, а потом крепко поцеловал ее в губы. Только спустя несколько минут Ужинский понял, что девушка уже мертвая. Паренек все время улыбался и спросил, дескать, ну что, понравилось, как он вопросы решает? Потом Ужинский ничего не помнил – на него напал столбняк. Паренек куда-то делся. Девушка в конце концов повалилась. Кто-то стал кричать. Потом появилась милиция. Пришедшим милиционерам он что-то говорил, разумеется от испуга опустив эту историю… Потом… его задержал оперуполномоченный Харламов…

Перемежаемые рыданиями показания Ужинского действительно не противоречили десяткам установленных и перепроверенных фактов и обрывкам косвенных воспоминаний свидетелей.

Боцман, дольше других провозившийся с избитым кооператором, пришел к выводу, что, похоже, все так примерно и было, как рассказал Ужинский…

Пока вертелась вся эта кутерьма, Артур неприкаянно слонялся по отделу, поскольку усидеть в своем кабинете ему было трудно. А домой идти он, конечно, не мог. Тульскому казалось, что между ним и остальными операми возникло какое-то отчуждение, хотя никто ничего впрямую ему и не говорил. А еще у него перед глазами постоянно появлялось лицо Светки – но не живое, а уже мертвое…

Находясь в таком вот, прямо скажем, поганом состоянии, он столкнулся в коридоре с Артемом, и вспыхнувший между ними диалог едва не привел к драке. А началось с того, что Токарев-младший спросил:

– Зачем?

На что получил сакраментальный ответ:

– Потому что!

Ну и понеслось:

– Все же насмарку теперь! А если бы он был убийцей?

– А ты уверен, что он не при делах?

– Уверен!

– Охуеть! И как же дело было тогда?

– Не знаю. Завтра… уже сегодня довыясняем!

– А то, что он тебя назвал?

– А-а… Это, стало быть, главное?

– Главное, что мы со Степой его в такт нахлобучили за это! Ни полграмма сомнения не было! Это главное!

– А я не об этом!

– А я об этом! И о Светке! Она через сутки разлагаться начнет! А я… Он же врет! Еще бы полчаса – и он бы все нам сказал!

– А ты не один по Светке горюешь! А насчет «сказал бы», еще полчаса – и вы бы сели!

– А по хуй!

– Артур, милый, задача-то какая?

– Какая?

– Выяснить все и доказать!

– Да ты что?! Это тебе не ринг! Тут драка без правил и судей!

– Да-а? А я что-то драки-то и не видел… кое-что другое видел!

– Да пошел ты!..

– Сам пошел!..

Они разбежались в разные стороны, кипя и сжимая кулаки. Тульский сам не очень понимал смысл того, что кричал Артему. Просто ему было очень больно, а вдобавок ко всему на гонор начал накладываться комплекс вины. Артур подсознательно ждал от Артема слов сочувствия, а тот его повоспитывать вздумал – выбрал время, нечего сказать… В таком состоянии Тульский и от Токарева-старшего вряд ли смог бы спокойно принять заслуженные – и это мягко говоря – упреки…

А Василий Павлович как раз не орал и не воспитывал ни Тульского, ни Харламова. Он был в шоке. И еще он пытался не вспоминать, как однажды, много лет назад, сам набросился на подозреваемого, против которого были косвенные доказательства, что он повесил мальчишку-второклассника. А набросился молодой тогда еще опер Вася так, что не раскрыл, а наглухо «закрыл» то дело, сломав подозреваемому руку и челюсть. До сих пор Василию Павловичу становилось не по себе, когда вспоминал он ту историю, в которой убийцу мальчика официально так и не нашли. Не дай-то бог, чтобы у каждого опера в багаже был такой какой-нибудь случай, поскольку это не те ошибки, на которых можно учиться… Василий Павлович смог поговорить лишь с сыном, который его понял, хотя и пытался защищать Тульского…

Снова столкнулся с Артемом Тульский как раз тогда, когда тот выходил из отцовского кабинета. Артуру нужно было хоть с кем-то поговорить, а от него – нет, не то чтобы все шарахались, но как-то уклонялись – вот он и попытался снова «зацепиться языком» с Токаревым-младшим:

– Как обстановка в Палыче?

Артем ответил, как показалось Артуру, холодновато:

– Да, в общем-то… Если по поводу тебя – то молчит.

– Это плохо, – вздохнул Тульский. – Лучше бы по харе надавал…

Артем пожал плечами:

– Переживает он сильно.

– Из-за Ужинского?

– Дурак ты! Ты что, так и не понял еще ни черта?

Вот это чуть снисходительное «дурак» снова взбесило Тульского, и он понес какую-то ахинею, совсем не то, что думал и чувствовал:

– Я-то понял! Подписывать расстрельный приговор – оно завсегда легче, чем босого за амбар отводить!

Взгляд Токарева-младшего потемнел – он легче переносил наезды на себя, чем даже намек на наезд на отца:

– Это тебе не проходняки! Ты погубишь как-нибудь и себя и других!

От справедливости сказанных Артемом слов становилось еще больнее, и Артур почти закричал:

– Светку уже погубили – и? Где твой ленинский принцип неотвратимости наказания?!

Токарев-младший не выдержал и тоже психанул:

– Светку?! А кто ее погубил? До тебя что – еще впрямь не доперло?! Сначала ты с ней в прямом эфире тормошишь Невидимку – ни с кем не посоветовавшись, просто взял так сам и решил, – а потом погибает Леха, а теперь убивают Светку! Так кто ее погубил?! Что, крыть нечем?!

Тульскому показалось, что его со всей силы ударили под дых, потому что Артем сказал то, о чем он сам просто боялся подумать. Артур развернулся и, по-стариковски шаркая, пошел к себе в кабинет, не заметив, как Токарев-младший качнулся было к нему, чтобы обнять и удержать, но потом махнул рукой, не справившись с собственной болью и обидой…

У себя в кабинете Тульский допил, не закусывая и ничем не запивая, водку, покурил и понял, что ему нужно срочно выпить еще. Причем не просто нужно, а необходимо, потому что в противном случае может остановиться сердце… Он пошел на «пятак» и разжился там двумя бутылками. Потом на него как туман спустился, из которого время от времени выплывали какие-то лица, и очень трудно было разобрать – сон это или явь. У Артура в первый раз в жизни начался классический безудержный мертвый русский запой, отличительной чертой которого является то, что, очнувшись, человек торопится любой ценой вновь вернуться в мир грез и химер…

Тульский потерял счет времени. Каким-то образом он оказался на Светкиных похоронах, что-то говорил там и снова пил… Там же его вроде бы отловил Артем, что-то пытался с ним сделать, но Артур сбежал… И прошло еще дня два, пока его все-таки не отловили Варшава с Токаревым-младшим, которые приволокли его к вору домой, пристегнули наручниками к кровати и за деньги вызвали врача, который наширял Тульского какой-то дрянью, подарившей ему часов десять – нет, не сна – забытья…

30 мая – 2 июня 1990

Ленинград, В. О.

Пока Тульский убивал себя алкоголем, выполнение всех его служебных обязанностей взял на себя Артем. Он и заявителей принимал, и на происшествия мотался, и бумаги оформлял, в общем – делал все, что положено. В отделении на этот «финт ушами» особо даже как-то и не среагировали, поскольку привыкли к разным художествам «сладкой парочки», которую уже чуть ли не в глаза называли «Тэтэшкой» – непонятно, как это прозвище, впервые озвученное Варшавой, вдруг стало общим достоянием. Токарев-старший тоже все понимал и никаких оргвыводов по случаю запоя Артура делать не собирался. Накануне похорон Светланы[21] Василий Павлович даже сказал сыну сочувственно: