Возвращение - Наталья Головина

«Бакунята» в основном тратили свои силы на то, что с немалым трудом зарабатывали на жизнь, да еще занимались агитацией. К чему в таком случае шифры, специальные чернила и условные знаки? — удивлялся Герцен. Бакунин не мог просто идти, он должен был продираться сквозь дебри…

Летом 1869 года в коммуну приехал Нечаев. Он ратовал за кинжальное сплочение «братства» и за увеличение числа его членов любой ценой: скомпрометировать такого-то, чтобы привести его навсегда в подполье, чтобы вырвать его из круга общепринятой морали… Бакунин в повседневной жизни слишком добр, чтобы различить предельно реальное содержание этих «фраз», и поначалу они были увлечены друг другом. К тому же из Женевы Бакунин вырвался с немалыми потерями — утинская травля коснулась и его, Бакунин был оглашен в печати как «царский агент». (Невероятные его идеи не в первый раз вызывали вопрос: не провокатор ли он?) Ему был дорог молодой соратник.

Михаил Александрович почти не имел средств к существованию. Его имения в России были конфискованы еще в юности. В письме к сестрам он сетовал: «Долги меня давят. Мне грозит голодная смерть». В 68-м году Антония увлеклась итальянским адвокатом Гамбуцци и ждала от него ребенка. (Они повенчаются после смерти Бакунина.) Ситуация эта не стала трагической для Михаила Александровича: теперь его очередь спасать «маленькую спасительницу». Антося была кроткой, действительно кроткой — принимающей все удары судьбы как заслуженные, и кроткой — не решающейся самой выбрать какой-то путь и пойти им до конца. К тому же Карло Гамбуцци был тоже беден. Бакунин знал единственную ценность в мире — свободу, и он посылал Антонии деньги якобы от эмигрантских союзов, чтобы она не чувствовала себя зависимой от него. А когда Антония с другом оказались без крова, вновь принял ее к себе. Он изловчался и кормил детей. Усыновил мальчиков. У него поселился и приехавший из Сибири отец Антонии Ксаверьевны.

Численность бакунинского «братства» постепенно росла. Кудесник пропаганды, Михаил Александрович пытался было использовать для революционного дела даже и масонов, ему казалось, что для этого надо только заменить их культ бога культом человека. Но толку с ними не вышло, и пропагатор был ославлен в печати. Разочарованы их индивидуализмом… Но ему удалось вовлечь в коммуну многих. Сила его внушения была такова, что разагитированные, случалось, не спали ночь, думая о «гнусности и бесполезности своей жизни», и подавали в отставку на службе.

К чему же призывал Бакунин? В эти годы он резко расходился с Герценом в воззрениях, тот считал опасным и пагубным для будущего направление Бакунина. Он писал о нем в тот период: «Пожилой ребенок доигрался с Нечаевым до идейной разнузданности. Язык его точно накануне катастрофы, его тешит подавлять одних и быть пугалом для других. Развязывать инстинкты в отместку за скверну жизни, рушить прежде в душах многое!.. Я думаю, это никогда не будет на знамени! Я его считал рыцарем…»

Его анархические фразы прежде виделись Александру Ивановичу по большей части игрой его фантазии. Считал, что не стоит анализировать эти мерцающие образы — они блекли при этом, и было жалко радужных птиц… Теперь же, в свете того, как бакунинские тезисы прорастали в умах его последователей, не мог не видеть тут идейной спекуляции.

Так в чем же сущность анархизма, который прогремит в недалеком будущем? Заметим, что сам его проповедник был глубоко человечен и заранее бы отрекся от такого его воплощения, как махновщина на Украине в начале следующего века. Отправная точка мыслительных построений Бакунина такова: «Пусть мои друзья строят, я жажду только разрушения, потому что убежден, что строить в мертвечине гнилыми материалами — труд потерянный». Он уже не надеялся на скорый переворот, но не мог остановиться в агитации…

Разрушение — это творческая страсть, утверждал он. И она есть в каждом — нужно только «расшатать». Это движение в семимильных сапогах, пусть даже при том мщение и вандализм. Куда тут поспеть Герцену с его «наращением потенциала гуманного». Исследователи в дальнейшем заметят, что Бакунин был в значительной мере близок к тому, чем станут поздние народники с их преклонением перед стихией и бессознательной мудростью народа. Бакунин постоянно превозносил «чутье, которое правит массой», и он сверх того считал, что нужно дать ей свободно заняться разрушением — остальное приложится. «Учить народ? Это было бы глупо, он сам лучше нас знает. Нам не понять его тайн — живущим в так называемом цивилизованном обществе. Пожалуй, суть народа — именно разбойник…»

Он резко разошелся в ту пору с Герценом, с его «просвещенчеством», но близко подойдет к его взглядам позднее. Их споры были ожесточенны, и кто-то из двоих обычно хлопал дверью. У них теперь взаимное притяжение по старой памяти (стремление взглянуть друг на друга), но и жестокое отталкивание.

Последние годы Бакунина будут тяжелы. Молодые его соратники нередко оказывались грубо утилитарными, и он больно ушибался о них. Менялись времена и интонации, и мало кому становился понятен его романтизм и презрение ко многим общепринятым условностям. Он мог безоглядно одалживать деньги у всех вокруг, но и раздавал все, что сам имел. Незадолго перед смертью он путешествовал каждое утро за шесть миль в местечко Кашина, чтобы позавтракать у знакомых и что-то принести Антосе. Вскоре ему будет отказано и в этих крохах. А незадолго перед тем они жили на вилле Бароната, и старый мечтатель, чтобы успокоить «девочку», сказал ей, что он хозяин этого дома. Следовали оскорбительные для него разрывы с недавними друзьями.

В 76-м году, переживя на шесть лет Герцена, он умирал в клинике в Берне. Бакунин вел себя мужественно и жертвенно: он не может кормить Антосю и должен ее освободить… Отказывался от бульона, чтобы не жить. Но съел несколько ложек гречневой каши, которую ему принесла также пожилая уже Маша Рейхель: «Каша это другое дело».

В который уже раз Александр Иванович пытался объединить семью: это поможет вырвать из флорентийского окружения Тату и хоть что-то поправит в воспитании Лизы. Он едет в Ниццу. И везет младшей плавательный шар: пригодится летом. Скоро там соберутся и все остальные, кроме Саши.

С невеселым чувством Герцен вновь «собирал семью». Нужны были все новые силы для домашнего подвижничества. Между тем за полгода тихой, одинокой жизни он отдал бы лет пять из отпущенных ему… Горестно думал: «О Лиза, как она дорого стоит!»

Младшей скоро должно было исполниться двенадцать. Она была сейчас нескладным подростком: панталончики из-под юбки, длинные руки, длинные волосы, поднятые над крутым лбом, прямые, в мать. Лицо ее, похоже, всегда сохраняло нелюдимое выражение. Нарядно одетая, она встречала вместе с матерью Александра Ивановича на железнодорожном дебаркадере в Ницце. Ей нравились ее новые светлые ботиночки лаковой кожи, и это значило: по некоему противоречию чувств она будет пинать ими камни мостовой и скоро обратит их в старые. Герцен был заранее тронут возможностью увидеть ее, что-то в нем было размягчено… Он всегда считал, что натура у Лизы превосходная и грациозная, верил, что удастся «исправить» ее. Она сказала по-русски, со своею англо-французской картавостью: «Дядя, мы вам очень рады!» Она уже знала., что Александр Иванович — ее отец (Герцен потребовал от Наталии объяснить все дочери), но это также из чувства противоречия…

Ежедневно совершались маленькие домашние «казни». Когда Тата, Лиза или приехавшая с фон Мейзенбуг Ольга были в чем-то виноваты, следовали сокрушительные истерики Наталии Алексеевны и разбирательства происшествий. Больше всего доставалось Лизе, так как Наталии было то и дело стыдно за ее «невоспитанность». И, кажется, младшая с неприязнью относилась к Александру Ивановичу уже потому, что его приезд усиливал ее шпыняния. Герцен в отчаянии потирал виски… Он не мог что-либо изменить в себе и не мог — вовне. «Гуманность — основа моего характера. Украли у меня кошелек, я посетую — и баста, а начни вора при мне пытать — я за него лягу костьми». А тут дети… Пусть в чем угодно виноваты! Без ума любить и без ума терзать — как такое совмещалось в Наталии? — спрашивал он себя.

Что же предпринять? Он решил было поместить младшую в школу-пансион в Брюсселе, известный сносным обращением с детьми. Но из Бельгии только что выслали эмигрантов. Больше Герцен о тамошнем пансионе не вспоминал.

У Лизы, на его’ взгляд, были дивные задатки: ум и память, удивительная проницательность, однако при этом постоянное одиночество, нервозность, отсутствие дома и каких-либо устоев. Для острастки в основном, к ней была приставлена теперь недалекая и тягучая мисс Турнер, но Лизхен, кажется, поклялась свести ее с ума… Такова была жизнь его младшей дочери.

Проблема и с Олей. Истово немецкий дух и аристократизм, как его понимала мадемуазель Мальвида («Извиняюсь за выражение, носовой платок» — иначе она не могла о нем сказать), ужасно, если это пристанет к Ольге. Герцен считал, что ей прививается старость и манерность. В будущее и вовсе не приходилось заглядывать. Он угадывал, что Мейзенбуг «мягко ненавидит» все его самые дорогие убеждения и «спасает» от них Ольгу, увидеть ее преуспевшей было бы для него подобно катастрофе 52-го года…