Уроборос. Проклятие Поперечника - Евгений Стрелов

этаже, лежащий на кушетке на приёме у воображаемого психолога, жалующийся на своё тяжёлое положение, — живого существа, погружённого в конфликт между иллюзией свободы и реальностью, где реальна в том числе и свобода, но окутана шлейфом неизвестности, которая по природе своей не может быть безопасной, — там: Великий Город, зажатый между двумя грандиозными стенами, Света и Тьмы, они, как две сокрушительные поверхности одного пресса, выключенного или сломанного, — придут Наладчик и Оператор, починят, запустят пресс, поверхности Света и Тьмы начнут медленно сближаться, оставляя людям всё меньше пространства для существования и реальной свободы, Город будет смят и поглощён Светом, а Река, Лес и Поле — Тьмой, последней останется Дорога, на которой столпятся те, кто так и не сделал свой выбор, потом этот Пресс раздавит её и всех, кто на ней остался, две поверхности плотно сомкнутся, Света и Тьмы, ничего и никого не будет между ними, ни единого сомневающегося атома, они будут продолжать давить и давить друг на друга со всей своей беспредельной мощью, — кто кого, — в конце концов пресс сломается, Оператору и Наладчику снова придётся его чинить, разводить в стороны давящие поверхности, и между ними опять разведётся всякая многочисленная живность.

Несуществующий кот на эфемерном девятнадцатом этаже, воображающий себя лежащим на кушетке в кабинете выдуманного ветеринара-психолога, знает, что реальность и свобода — синонимы, и в них нет ничего хорошего, в них — только кошмар, ужас, страдания, смерть и ещё целая куча жутких и неприятных вещей, но существовать они могут только внутри сломанного пресса, когда две поверхности — Света и Тьмы — позволяют им это делать, — ну, или просто ждут, когда придет Наладчик и починит пресс, а Оператор его запустит. Ещё кот знает, что всё самое прекрасное, чудесное, волшебное и хорошее иллюзорно, — и в таком лишь виде может существовать в реальности, и то лишь потому, что эта реальность позволяет им это — до поры, до времени. Она не может не пытаться исторгнуть их из себя, и когда ей это удаётся, она сама перестаёт существовать, — почему? — да потому что иллюзия для реальности, как пустота для любого предмета, убери её — и им некуда будет падать, а так как в этом мире нет ничего, что не падало бы, то и сам мир исчезает вместе с реальностью, — потом снова появляется, потому что не может не появляться, и, погружаясь в иллюзию, начинает в неё падать, как в пустоту.

— Ну, батенька! — скажет воображаемый психолог выдуманному коту, лежащему на эфемерной кушетке, внимательно выслушав его и сделав необходимые пометки в тетради. — У вас классический случай высотного синдрома! Лекарства нет. Помочь может только одно: хозяевам надо держать окна закрытыми, — начиная с третьего этажа. На девятнадцатом — тем более. И, так как вы — всего-навсего домашний кот, то не сможете их открыть самостоятельно. Если же хозяин рассеян, забывчив или намеренно держит окна открытыми ради свежего воздуха, не считаясь с вашей безопасностью, то — помоги вам бог!

Я приподнимаю голову, чуть приоткрываю один глаз, смотрю на психолога — не может же он говорить глупости?

— Что вы хотите этим сказать? — мурлычу я. — Если у меня этот ваш высотный синдром, а хозяин оставил окно открытым, то я неизбежно из него выпрыгну? И мне повезёт остаться в живых только в том случае, если я живу не выше восемнадцатого этажа?

— Такова статистика… Вы всё верно поняли!

— Но вот же я, посмотрите, живой и здоровый! Окно открыто, я по ночам выхожу в него, остаюсь целым и невредимым, брожу по Городу, а утром возвращаюсь обратно.

— Да, — хитро улыбается психолог-ветеринар. — Но ведь это только потому, что вы не кот и живете далеко не на девятнадцатом этаже…

И то верно! Но образ кота, живущего на девятнадцатом этаже, крепко засел в голове, от него так просто не избавиться: иллюзия свободы в конфликте с реальностью, вечно закрытое окно и всегда нависающая вероятность того, что однажды хозяин оставит его открытым, и тогда придётся прыгать, потому что другого варианта не останется — реальность в любом случае сильнее иллюзии.

Первой исчезла дама Т, что подействовало на Лангобарда настолько угнетающе, что он перестал есть своё варево, заметно осунулся и стал необычайно тихим: дама Т любила его всем сердцем, и хотя он не отвечал ей взаимностью, открыто игнорировал её и избегал, она каждый день дарила ему уверенность в том, что он может не только любить безнадёжно и безответно, но и быть любимым — также безнадёжно и безответно, — и эта чужая любовь, на которую он не мог ответить взаимностью, была — словно одна из несущих стен дома, незаметная, неосвещенная, не обогретая, но очень важная, — и вот, она пропала, растворилась в воздухе, — кровля зашаталась, из дома стало свободно выветриваться тепло, а внутрь попали — холодный ветер и — тьма, тьма, тьма!

— Ну, вот и всё! — однажды очень обречённо вымолвил Лангобард, плюхаясь во время обхода на поваленное дерево, где любил сиживать, потому что с этой точки открывался прекрасный обзор Реки и Стены Тьмы. — Теперь уже недолго осталось. Началось естественное обновление. Расскажи ещё раз, как исчезла Дама Т?

Много раз я уже рассказывал ему это, передавая почти слово в слово то, что слышал от Микаэлы, но мне не надоедало это делать, — особенно нравилось акцентировать внимание на печальной обыденности, заключенной в исчезновении Свидетеля — ни тебе торжественных проводов, ни прощальных речей, ни наград за проделанную работу, ни слез, ни благодарности, ни делегации из Контролёров, провожающих работника в последний путь с подписанием соответствующих бумаг и аннулированием контракта. Они с Микаэлой просто тихо беседовали за обедом, — наставница, тщательно пережёвывая еду, спокойно объясняла ученице, как важны именно утренние наблюдения, когда взгляд ещё не замылен, память не завалена деталями, а мозг не перегрет раздумьями, — именно такие мысли, навеянные утренними наблюдениями, надо ставить во главу угла, делать из них костяк отчёта, а все остальные использовать для наращивания мышечной массы, декорирования и украшения; потом дама Т пустилась в размышление о природе обыденности, она вообще часто рассуждала об этом философском предмете, говорила почти без пауз, и вдруг затихла — так резко, что Микаэла моментально всё поняла, — настало время даме Т исчезнуть, и она исчезла, и больше уже здесь никогда не появится, — Микаэла прекратила суету возле плиты, обернулась, чтобы убедиться, что дама Т не сидит на своём обычном месте за столом, на всякий случай походила по дому, заглянула во все укромные уголки, выкрикивая имя