Империя - Конн Иггульден

– Против него выдвинули обвинения, – продолжил Перикл, – что он вошел в сговор с врагами, согласился освободить пленников, брал взятки. Этого хватило, чтобы Павсаний кинулся домой защищать свое доброе имя. И что они сделали? Заточили его в храме умирать от жажды. И вот мы столкнулись с его сыном, куриос! С человеком, который винит Афины в гибели своего отца. Если мы вступим в бой с военным царем Спарты, он уничтожит нас.

– А если нас принудят прятаться, как малых детей, результат будет почти тот же, – упрямо возразил Миронид.

– Возможно, – отозвался Перикл. – Но пока я выбираю этот путь.

Он не стал опровергать обвинения, которые возникли в глазах Миронида. В целом тот верно оценивал ситуацию. Перикл контролировал совет и Афинское собрание, по крайней мере в этом году. Он верил в Длинные стены, и афиняне тоже.

– Твой отец выступил бы против врага, – пробормотал Миронид.

Перикл поморщился:

– Может быть. Вероятно, я не такой великий человек. Афины – единственный город в мире, который невозможно взять осадой, Миронид! Наши торговые корабли каждое утро доставляют в порт пищу и воду. Разве я не должен по крайней мере доказать, что это чего-то стоит? Или мне забыть про стены, которые так ненавидят спартанцы, и просто выйти им навстречу, как будто мы ничего не строили? Ты понимаешь, если спартанцы победят нас, мои стены снесут, не оставят камня на камне. Сегодня они стоят как символ нашего умения и сноровки против копий. Это немало. Каждый день, что спартанцы вынуждены жечь хутора и размахивать мечами в бессильной ярости, – это победа. Скажи это людям, если они спросят. Стены – наша сила.

Перикл подождал, пока старый стратег не склонит голову, недовольный, но смирившийся с тем, что другого ответа не получит. Миронид вернулся к солдатам, и Перикл увидел, что двое из них пошли с ним для охраны. В городе убили еще нескольких членов совета. Виновные в этом были пойманы и разорваны на части толпой, их даже не успели допросить. Перикл не сомневался, что в Афинах действуют спартанские лазутчики. Людям вроде Миронида больше не дозволялось ходить по улицам в одиночку. При мысли об этом Перикл стиснул зубы, глядя вдаль, на спартанского царя, который сгорал от злости и негодования, который осмеливался угрожать всему, что Перикл любил, что он создал. Семена вражды были посеяны давным-давно. Этот огонь ненависти, возникший из соперничества и гордыни, тлел под ногами долгие годы. Что ж, другого он и не ждал. Перикл сжал кулак и поднял его вверх, грозя врагу. Воздух имел привкус дыма и копоти даже здесь, на возвышенности. Когда пламя костров разгорается так ярко, а языки его вздымаются так высоко, пламя может поглотить тех, кто зажег их.

* * *

Фетида подняла раздраженный взгляд на сыновей, с топотом вошедших в комнату. Ксантипп выглядел бледным, а Парал, пригнув голову, что-то говорил ему очень серьезным тоном. Их мать покачала головой.

– Город в осаде, а вы двое резвитесь, как мальчишки! – воскликнула она.

Это было не совсем справедливо, но ей не нравилось видеть сыновей такими серьезными, повзрослевшими раньше времени. Оба были в доспехах и сдвинутых назад шлемах. В руках они держали новые копья и щиты, которые, войдя, аккуратно поставили на пол. При появлении Ксана и Парала дом вдруг стал казаться тесным и шумным, хотя Фетида не могла не испытать облегчения оттого, что видит их целыми и невредимыми.

– Мы поднимались на стену, – сообщил Парал.

Фетида хмыкнула, забрала у него шлем и плащ, который аккуратно свернула, и положила вещи так, чтобы сын легко мог взять их в случае тревоги.

– Посмотреть на округ, я полагаю, – сказала она. – Или вы хотели увидеть своего отца?

Парал вспыхнул, и Фетида округлила глаза. У Перикла теперь новая жена и сын, конечно. Они его семья. Но все же эти двое мальчиков, ее храбрые сыновья, по-прежнему нуждались в нем. Иногда ей хотелось убить Перикла за то, как он обращался с ними.

– Он был там? – спросила Фетида.

Парал холодно покачал головой и сел, чтобы снять сандалии. Вошел домашний раб омыть ему ноги от дорожной пыли, и на время Парал сосредоточился на этом.

– Он обещал быть там, – вдруг сказал Ксантипп, – но начальник стражи на стенах сказал, что его куда-то вызвали.

В голосе Ксантиппа слышалась горечь, и Фетида очень хорошо поняла это.

– Ваш отец забывает о главном. Это всегда было его недостатком. И не единственным.

Фетида увидела, как сыновья переглянулись, и напомнила себе, что не стоит выражаться слишком резко. Они терпеть не могли, когда она критиковала Перикла, как будто считали, что их мать в гневе переступает какую-то черту. Но она и половину своей злости не изливала, откуда им знать, что она тысячу раз подавляла свое недовольство. Сыновья видели, как она плачет и кричит на их отца, а теперь настороженно умолкали, стоило ей произнести его имя, словно опасались, как бы это не привело к чему-нибудь похуже.

– По крайней мере, вы оба в безопасности, – смягчила тон Фетида. – Я слышала, вчера убили троих членов совета прямо на улице! Подозрительны мне все эти новые люди. Они стучатся в двери, просят еды и воды. Я не смею открывать им, когда вы уходите патрулировать улицы, гоняясь за отцовским одобрением, которого вы не получите, потому что он самолюбивый человек и не думает ни о ком, кроме себя…

– Мама, пожалуйста, – начал Ксантипп, поднимая вверх руки. – Есть какая-нибудь еда?

– Немного похлебки, ничего свежего. И хлеба нет. Пекарь и его жена болеют. На рынке пусто, по крайней мере в продуктовых рядах. О, сколько же там народу, все протягивают руки, окликают. Хотя некоторые не так чтобы худые! Нет, я думаю, они питаются лучше меня.

Скрестив на груди руки, Фетида почувствовала, что и сама довольно упитанна, и покраснела.

– А запахи! Мне приходится держать у носа пучок сухой лаванды, когда я выхожу, или прикрывать лицо краем одежды. Они гадят там, где остоят, некоторые из них, или у любой двери. Клянусь, я два раза в день убираю на ступеньках нашего дома. Это отвратительно, и впустил их всех сюда ваш отец, не подумав о том, где они будут спать или опорожнять кишечник. Весь город воняет, а спартанцы до сих пор шныряют вокруг, ищут, как пробраться внутрь. Говорю вам…

Ксантипп нагнулся и поцеловал мать в лоб, обрывая поток слов:

– Мы забежали домой всего на час. После этого опять на дежурство, и до