Загадочные страницы русской истории - Александр Бондаренко

«Государственная» деятельность Ермолова завершилась довольно скоро — в 1839 году. Почувствовав, что он является именно «старым знаменем», лишь украшающим заседания Госсовета, а не человеком, решающим жизненно важные вопросы, Алексей Петрович «просил увольнения от присутствия». Он возвратился в Москву, где вновь засел за свои «Записки», начатые еще в 1818 году и увидевшие свет только после смерти генерала. Это был очень интересный, но, скажем, достаточно сложный и противоречивый документ, что в первую очередь объясняется характером Алексея Петровича.

Но кто бы что ни писал о себе — его все-таки судят другие. Показательно, что когда плененный имам Шамиль — герой уже последующего этапа Кавказской войны — был привезен в Москву и его спросили, что он желает здесь увидеть, он отвечал: «Прежде всего — Ермолова». Они встретились и имели долгую беседу.

«Великодушие, бескорыстная храбрость и правосудие — вот три орудия, которыми можно покорить весь Кавказ, — писал Казем-Бек, мусульманский ученый, — одно без другого не может иметь успеха Имя Ермолова было страшно и особенно памятно для здешнего края: он был великодушен и строг, иногда до жестокости, но он был правосуден, и меры, принятые им для удержания Кавказа в повиновении, были тогда современны и разумны».

У каждой войны — свои законы

Каждая война имеет свой почерк, свое лицо, свои законы. Кавказская война 1817–1864 годов коренным образом отличалась от всех прочих, которые в разные времена вела Русская армия. Это была самая продолжительная из всех войн, которые вела регулярная Русская армия — даже Северная война 17001721 годов, оказавшаяся по длительности второй, не идет с ней в сравнение.

«Пятидесятилетняя Кавказская война, — писал А. А. Керсновский, — была благодеянием для Русской армии. Благодаря этой войне ей удалось сохранить свои бессмертные суворовские традиции, возжечь ярким пламенем начавший было угасать светильник. Маленькая часть большой русской армии, заброшенная на далекую дикую окраину, совершила здесь великие дела… Горсть русских офицеров и русских солдат, не стесняемая тлетворным рационализмом доморощенной пруссачины, показала здесь, на что способен русский офицер, что может сделать русский солдат. Суворовское “Мы русские — с нами Бог!” огненным лучом пронизывает всю эпопею — от Иоры и Аскерани до Веденя и Гуниба».

Наши «кавказские солдаты» даже и внешне — формой одежды и вооружением — отличались от своих собратьев, служивших в Центральной России. Щегольские кивера у них заменялись мохнатыми папахами, мундиры с высоким воротником — черкесками, кожаные заплечные ранцы — суконными мешками. Привычным оружием в бою были кинжал и короткий карабин.

На Кавказе нашей армии противостоял жестокий, вероломный и коварный противник. «Грабеж и разбой, доставлявшие горцу нередко обильные средства для жизни, становились тем же, чем была торговля для образованных народов, и отважный джигит, как почтенный купец средних веков, пользовался всеобщим уважением», — писал автор многотомной «Кавказской войны» генерал В. А. Потто. Ясно, что этот противник понимал исключительно язык силы, преклонялся перед жестокостью и почитал благородство и сострадательность за слабость.

Вот почему Кавказской войне были присущи особая тактика действий, свои правила и законы, подчас непостижимые для тех, кому никогда не доводилось сражаться в горах. Здесь не сходились в штыки пехотные колонны, не было блистательных кавалерийских атак, артиллерийских дуэлей и даже длительных перестрелок. Все происходило гораздо проще, жестче и жесточе: «В чащах чеченских лесов и на раскаленных дагестанских утесах, в молниеносных рукопашных схватках с отчаянно храбрым противником и в изнурительных напряжениях прокладки дорог и расчистки просек крепла воля, закалялись характеры, создавались легендарные боевые традиции, вырабатывался глазомер начальников и бесстрашие подчиненных», — писал Керсновский.

«Лучше от Терека до Сунжи оставлю пустынные степи, нежели в тылу укреплений наших потерплю разбои», — говорил генерал Ермолов. Это не были громкие слова. В инструкции был, например, пункт, что если бандитские шайки прорывались через так называемые «мирные аулы» и не встречали достойного сопротивления, то «деревня истребляется огнем…» «Малейшее неповиновение или грабеж на линии, — предупреждал Алексей Петрович чеченцев, — и ваши аулы будут разрушены, семейства распроданы в горы, аманаты повешены».

Казалось, эта система должна вызывать возмущение и противодействие местного населения. Отнюдь! События на Кавказе нельзя судить по европейским меркам и законам. Там были свои правила, представления и понятия.

«Великодушие, бескорыстная храбрость и правосудие — вот три орудия, которыми можно покорить весь Кавказ, — писал известный мусульманский ученый Казем-Бек. — Одно без другого не может иметь успеха. Имя Ермолова было страшно и особенно памятно для здешнего края: он был великодушен и строг, иногда до жестокости, но он был правосуден, и меры, принятые им для удержания Кавказа в повиновении, были тогда современны и разумны».

Между тем, о событиях Кавказской войны мы знаем только из произведений ее участников — Льва Толстого, Бестужева-Марлинского, Лермонтова, потому как в курсе нашей истории ей посвящены очень немногие страницы. Так что опыт Кавказской войны всецело оставался достоянием Кавказского корпуса, а имена ее блистательных генералов — начиная от бесстрашного князя П. Д. Цицианова, П. С. Котляревского, которого Пушкин нарек «бичом Кавказа», «храбрейшего из храбрых» С. А. Портнягина и продолжая замечательными представителями «ермоловской школы» Д. Т. Лисаневичем, Н. В. Грековым, А. А. Вельяминовым — вплоть до «победителя Шамиля» генерал-фельдмаршала князя А. И. Барятинского, неизвестны нашим соотечественникам.

А ведь история жестоким образом мстит тем, кто пренебрегает ее уроками!

Вот, например, один из уроков: в этой войне чаще побеждал не тот, кто был сильнее, а тот, кто оказывался хитрее, упорнее, проворнее.

«Однажды, — рассказывал ординарец генерала Ермолова Цылов, — когда привезли батарейные орудия для вооружения крепости, Ермолов приказал пятидесяти отборным казакам из своего конвоя ночью выехать за цепь на назначенное место и затем, подманив к себе чеченцев, бросить пушку, а самим уходить врассыпную… Пушка была отличной приманкой — и горные волки попались в ловушку. Чеченские караулы, заметив беспечно стоящую сотню, дали знать о том в-соседние аулы. Горцы вообразили, что могут отрезать казакам отступление, и тысячная партия их на рассвете вынеслась из леса… Казаки, проворно обрубив гужи, бросили пушку и поскакали в лагерь. Чеченцы их даже не преследовали. Обрадованные редким трофеем, они столпились около пушки, спешились и стали прилаживаться, как бы ее увезти. В этот самый момент шесть батарейных орудий ударили по ним картечью, другие шесть — гранатами. Что произошло тогда в толпе чеченцев — описать невозможно: ни одна картечь, ни один осколок гранаты не миновал цели… Между тем орудия были заряжены вновь; опять грянул залп, и только тогда очнувшиеся чеченцы бросились бежать в разные стороны. Двести трупов и столько же раненых, оставшиеся на месте катастрофы, послужили для горцев хорошим уроком и надолго отбили охоту к ночным нападениям».

Или вот строки из донесения командира Грузинского гренадерского полка графа Симонича, который в июне 1825 года всего с одним батальоном заступил дорогу толпам мятежных лезгин, пытавшихся пробиться в Кахетию. Оценив, что противник занимает крепкие позиции на горах, граф принял решение перекрыть долину и стал спускаться в предгорье. «Но едва батальон повернул назад, — сообщается в донесении, — лезгины вообразили по своей глупости, что мы отступаем от страха и, стремительно бросившись занимать Кадор, очутились на ровной и безлесной местности». Уже через десять минут разбитая шеститысячная орава разбойников в страхе бежала от четырехсот русских штыков!

В чем, однако, русские войска никогда не могли — да и не стремились, разумеется, — превзойти своего противника, так это в жестокости. Генерал Потто в своей книге дал объяснение весьма известному термину «абрек»: «Дитя ли, женщина ли, дряхлый ли, бессильный старик — ему все равно, была бы жертва, была бы жизнь, которую он может отнять, хотя бы с опасностью потерять свою собственную. Жизнь, которой наслаждаются, для него смертельная обида… Слово “абрек” значит заклятый… И никакое слово так резко не высказывает назначения человека, разорвавшего узы дружбы, кровного родства, отказавшегося от любви, чести, совести, сострадания — словом, от всех чувств, которые могут отличить человека от зверя. И абрек поистине есть самый страшный зверь гор…»

Впрочем, горцы вообще не щадили ни женщин, ни детей, ни раненых, оказавшихся у них в руках. Они и друг к другу относились преподлейшим образом, не жалея крови своих соотечественников при разделе награбленной добычи, в борьбе за власть и прочие жизненные блага… Но в этом пусть судит их Аллах!