Стрекоза - Татьяна Герден

– Куды в дождь-то пошла? Сейчас он придет. Гляди-ко, как льет, не шутит.

Но она не слушает его. Стоит на пороге под козырьком и ждет. И вот дверь скрипнула. Лиза оборачивается. И… и вместо Ульфата, солнечного, светлого, долгожданного Ульфата, на нее камнем падает какая-то черная, страшная тень. Эта тень душит ее своим холодом и проникает в самое сердце, и оно постепенно превращается в кусок льда… Ай! Больно, больно, больно!

Лиза вскрикнула и села на кровати. Ох, как страшно! Страшно и холодно! Лиза прикрыла окно – дождь косыми струями барабанил по подоконнику и норовил залить пол.

Сколько лет прошло, а события тех дней нет-нет, да и напомнят о себе. Плохо, ой как плохо, что этот сон ей приснился. Не к добру. Лиза встала с кровати, закрыла плотно окно, задернула штору. Попала ногой в холодную лужицу на полу. Тряпка, тряпка где? Спросонья, в темноте схватила вместо тряпки упавшее со спинки кровати платье. Чуть им пол не подтерла. Зажгла свет. Ой как нехорошо, на душе словно камень. Нашла тряпку, вытерла пол под окном. Не натекло ли к Юлдуз – крику не оберешься! Старуха только потолки побелила.

Лиза вздохнула и подошла к столу. На столе стояла початая бутылка сангрии. Нет, она не любит пить спиртное, за что на нее обижались многие ее ухажеры. Но после того, как пришла она тот раз от Севки, когда Теплев ее даже на порог не пустил к нему, так ей тошно стало, так одиноко. Ну за что как собаку шелудивую гоняют? По дороге в буфет на Прянишникова зашла, вот эту бутылку и купила с горя. Лиза выдернула пробку, налила себе половинку маленького стаканчика. Глотнула. Сладковатая жидкость ударила по горлу терпким и вязким теплом. Отчего люди пьют? Ничегошеньки не помогает. Разве что кровь разгоняет по телу, а что до боли – как свербит занозой, так и свербит. Мочи нет.

Лиза села на кровать. Подтянула к себе колени, уткнулась в них лицом. Тихо застонала. Почти такой же сон ей приснился до того, как она к Ульфату пошла. Только черная тень на нее навалилась не сразу, а позже, в четвертый ее приход. А тогда, в самый первый раз, дверь на крыльце интерната скрипнула, и на пороге показался он – Ульфат, только другой – похудевший и повзрослевший. Длинный такой. С вытянувшимся лицом. Почти год не виделись. Вырос как! Усы черные стали над губой пробиваться. Глаза стали жестче. Взгляд – колючее. Но чуб, чуб каштановый был тот же – падал непокорной волной на ореховые глаза, и, когда Лиза в них как следует заглянула, у нее в груди будто что-то лопнуло или будто сугроб большущий сразу растаял. Ульфат настороженно разглядывал Лизу.

– Тунгу-у-уска, – недоверчиво сказал он наконец чужим, надтреснутым голосом. – Это ты-ы-ы? – протянул удивленно, видно, тоже не сразу Лизу признал. И она, наверное, выросла, судя по рукавам кофт, которые стали коротки, и руки из них торчали худосочными неповоротливыми шпалами.

На Ульфата стало капать с козырька, и он потрогал свои волосы, смахивая с них капли дождя.

– Пришла все-таки, не забыла! – удивился он. Лиза молчала, как проглотив язык. Она смотрела на лицо Ульфата и старалась запомнить каждую новую его черту. Он был так близко к ней и так далеко. Это был он и одновременно кто-то другой, которого она еще не знала, но уже любила всем своим существом и – по-новому.

А Ульфат по-своему понял ее ступор.

– Пойдем на другое крыльцо, у подсобки, там покурить можно.

Они пошли. Ульфат натянул на голову спортивную куртку со значком ГТО и повел Лизу по узкой песчаной дорожке за угол интерната, к мелкой пристройке, вроде складского помещения. Они зашли за подсобку с той стороны, которую не было видно из окна главного корпуса. Здесь было намного темнее, плотными рядами стояли высокие березы и липы, а вокруг старенькой скамейки высокой стеной громоздились заросли можжевельника.

– Пошли под вон тот козырек, – скомандовал Ульфат. – А то ты вон уже вся вымокла.

Он посторонился, отводя Лизе почетное место рядом с собой. Достал из кармана «Казбек». Закурил. Несмотря на едкий дым, Лиза стояла как зачарованная и любовалась на него. Он неожиданно протянул ей пачку:

– Бери, не стесняйся, не украл. – Он улыбнулся. Сквозь мрак и холод хмурого дождливого полудня Лизу озарило солнце. От такого счастья она схватила папиросу из пачки и заправски потянула в себя, когда Ульфат поднес к концу ее папиросы зажженную спичку. То ли с перепугу, то ли от неожиданности, она не закашлялась, только с шумом выдохнула горький дым, и Ульфат, похоже, не заметил, что она это делает в первый раз!

Отчего-то Ульфат молчал. Ничего не говорил, только курил и смотрел на капли, повисшие на козырьке прозрачными гирляндами и задержавшиеся за паутинки и комки пыли. В капельках отражались желто-бурые и кое-где еще зеленые листья лип и берез. Потом капли все больше наполнялись водой, тяжелели на глазах и, наконец, срывались с козырька короткими прерывистыми струйками. Пахло ранней осенью.

Хотя молчал не только Ульфат – молчали они оба. Казалось, он отчего-то не хотел спрашивать Лизу о самом главном, наверное, боялся услышать отрицательный ответ. Лиза тоже глотала дым и думала, что это не так уж страшно – курить, но очень уж противно. Но ради Ульфата она была готова перекурить всю его пачку, если бы даже пришлось после этого тут же упасть замертво.

– Ну что, с чем пришла? – наконец спросил Ульфат, выбросив бычок в мусорный бак возле двери и засунув руки в карманы брюк. Он все еще наблюдал за дождевыми каплями.

Лиза тоже бросила свой окурок и, вытерев губы рукавом, просто сказала:

– Как обещала. Принесла.

Ульфат строго посмотрел на нее, как будто хотел убедиться, что она не врет:

– Да ну!

Лиза чуть замешкалась, пошарила по карманам, а потом попросила Ульфата отвернуться.

– Чего? – удивился Ульфат, но быстро догадался и отвернулся.

Лиза быстро подсунула руку под кофту, под лифчик-пояс, на который крепились резинки от чулок, и вытащила бережно хранимое сокровище Ульфата. Заветная карточка еще была горячая от ее тела.

– Вот, – выдохнула она и протянула ему фотографию.

Ульфат повернулся к Лизе, пристально взглянул на нее, помедлил, как будто боялся увидеть кого-то другого на протянутой карточке, а потом молча посмотрел на фото – на милое, родное лицо, которое задорно ему улыбалось с Лизиной руки черно-белой ослепительной улыбкой. Ульфат не