Новый Мир ( № 11 2005) - Новый Мир Новый Мир

Автор полушутя-полувсерьез замечает, что наши замшелые идеологи до сих пор пользуются словом “стерня”, которого ни он, Кашин, ни его читатели просто не знают. Я не очень верю, что Кашин не знает. Но то, что его политтусовка и потенциальные читатели не знают этого слова, допускаю. Это новейший тип русского патриота, борца за величие России, которая в “обыкновенном виде” его не слишком волнует. Природу такого патриотизма выразил к случаю адмирал Балтин, заявивший, что не надо было звать англичан на спасение батискафа — стратегические секреты мы должны сохранять любой ценой. Только вот напрасно молодой человек относит слово “стерня” к языковой архаике — ему, полагаю, известно, что те же хлеб и молоко в нашей стране остаются самыми распространенными продуктами сельскохозяйственного производства, в котором задействовано множество сограждан журналиста, как раз тот “полумифический народ” (см. выше), для которого “стерня” — слово обыденное и который действительно мало знаком нынешним патриотам из столичных политтусовок.

Рецензенты Кашина выделили его очерк “Тетка в рыжей шубе” как проявление “народолюбия”. Процитирую начало, определяющее тональность всего очерка: “Конечно, не стоило раздавать тем бабушкам на Ленинградке свои визитки. Но от меня это не очень и зависело: я протянул свою визитку одной, за ней потянулась другая, третья — в общем, мне нужно заказывать новую пачку визиток. А химкинские бабушки теперь постоянно звонят мне на мобильный и рассказывают, что там у них происходит”. Читая этот действительно очень хороший текст про ситуацию вокруг монетизации льгот и про генерала Громова, сменившего врага — с моджахедов на подмосковных пенсионеров, я все-таки не мог не поежиться от того, как непроизвольно журналист обозначил дистанцию между собой и этими “бабушками”. Пахнбуло вдруг застарелым, совписовским разделением на “нас” и “простых людей”. Возможно, что в этой ситуации стилистика Кашина спровоцирована кастовым журналистским снобизмом (увы, достаточно часто проскакивающим у Кашина), когда вот эта “тетка в рыжей шубе” — не ты, а объект изучения. Объект не такой выигрышный, как суд над нацболами, перемещения в кабинете Лужкова или тусовка “нашистов” на Селигере, но все же и они, эти смешные, трогательные “бабушки”, иногда выходят в пространство “большой жизни” и вполне достойны, чтобы о них упомянули.

Все, сказанное выше, я, естественно, говорю как “среднестатистический либерал”, убежденный, что величие страны измеряется не количеством баллистических ракет и торжеством русского футбола над английским. А тем, насколько внутренне развернуто и свободно живет в стране каждый ее гражданин. Великая нация складывается из сообщества действительно свободных, умных, глубоких людей с развитым чувством достоинства. То есть сначала — человек, а уже потом — страна и держава. (Ограничусь пока только этими “дежурными” определениями — заданный кашинской эссеистикой “интеллектуальный контекст” не позволяет двигаться внутрь темы.)

Но это все по нынешним временам — патриотизм либеральный, “гуманистический”, то есть устаревший. Кашин транслирует другие основы патриотизма. То, что, по мнению либерала, роняет достоинство патриота, здесь причисляется к его достоинствам. Подумаешь, ну назвал Михаил Леонтьев в своей передаче на центральном государственном канале президента соседней страны пидором. Ну и что? “Хочется собрать денег и организовать радиостанцию, на которой телеведущий Леонтьев с утра до вечера называл бы Саакашвили и Ющенко пидорами, а всех остальных — суками и дерьмом” (“Своими именами”). Для Кашина, при всем озорстве его реплики, леонтьевская выходка всерьез укладывается в “патриотизм геополитический”, измеряемый обширностью державы и ее устрашающей мощью (“чтобы с нами считались”).

Эта разновидность патриотизма не может не включать ксенофобии, так сказать, по определению: русские — это не те, кто обладает такими-то и такими-то позитивными чертами и делает то-то и то-то, а те, кто объединился для противостояния “нерусским”, американцам, натовцам — далее везде. Нет, в ксенофобской оголтелости Кашина обвинять было бы несправедливо, это разновидность ксенофобии, так сказать, респектабельно-державная. Вот автор описывает происходящий возле украинского посольства митинг в поддержку “оранжевой революции”, митинг, на его взгляд, выглядит настолько жалким, что “было даже неловко перед хоть и украинскими, но все-таки дипломатами” (“Генеральная репетиция”). Или цитата из другого очерка: “И если вы думаете, что история на этом закончилась, то вы ошибаетесь, потому что здесь идет речь о поляках” (“За спасение погибавших”) — излагается история о том, как русские спасли польскую спортсменку, но потом польские спортивные чиновники повели себя подло. Почему они так сделали? А потому что — поляки. Ну и так далее.

И вот теперь я вынужден вернуться к процитированному в начале высказыванию Кашина про свою тотальную оппозиционность. Цитата имеет такое продолжение: “...Абсолютно оппозиционный журналист. К тому ж не настолько одиозный, как Политковская. Голова, кажется, сама просится, чтобы ее отрезали. И никому не будет дела до того, что покойник ни с кем не боролся, никого не разоблачал и так далее”. Поскольку эссе “Думая о Рыбкине”, из которого цитата, было первое, что я прочитал у Кашина, то эту оговорку я отнес к самоиронии, с помощью которой снимается излишняя пафосность предыдущего высказывания: “Моя, например, биография — она похлеще гонгадзевской будет”. Но, похоже, прочитал неправильно — автор по большому счету действительно никого не намерен обличать. А если это у него и получается, то исключительно по причинам молодой порывистости и (пока!) неумения сдерживать рвотные рефлексы при виде подлости. Размежевания же его с “новым совком”, с Путиным или членами его команды чисто вкусовые. До концептуального противостояния с нынешним официозом он не дорос и в выбранной им идеологической позе дорасти не может. “Если наша власть действительно озабочена сохранением суверенитета , предотвращением внешнего управления и прочими важными вещами, какого черта она хотя бы не намекнет пресловутому социально ориентированному бизнесу, который, кстати, обширно представлен и на медийном рынке, что неплохо бы создать нормальную, а не в стиле старой „Правды” газету? Власть действительно не понимает, что истеричный и глупый либеральный публицист, разговаривающий на живом языке собственными словами, всегда выиграет у биоробота типа Екатерины Андреевой, или притворяется? Если не понимает — то пошла она вон, такая власть, потому что это некомпетентность. Если притворяется — тем более пошла вон, потому что это вредительство”.

Ну и какая это оппозиционность? Тут даже сарказм Кашина, с каким он пишет про нынешнюю официальную “творческую элиту” (Церетели, Михалковы, Евтушенки и проч.), которая при всех режимах была кстати и которая “всегда договорится” с любой властью, снимается простодушным замечанием, что если произойдет в России революция, то он-то, Кашин, все равно останется при деле, будет писать свои репортажи для “Коммерсанта” или другой какой газеты (“После революции”).

И тем не менее что-то же заставляет его становиться в позу оппозиционера. Издеваться над властями. Разоблачать. Иронизировать. Дразнить. Что? Его мировоззрение? Да нет, повторяю, концептуальных расхождений с идеологическими установками сегодняшней власти у него нет.

И получается — никуда не денешься, — что эта оппозиционность той самой старинной русской разновидности, которую в свое время описывал еще Горький в “Климе Самгине”, — другими словами, фрондерство. Скажем, выпало бы Кашину родиться лет на тридцать раньше, то в 70-е он с тем же пылом обличал бы (в компании единомышленников) Брежнева и Андропова, читал бы сам- и тамиздат и — чего не бывает — может, даже писал бы для “Хроники текущих событий”. То есть был бы против официоза. Ну а коль официальной властью стала для него власть Ельцина и Гайдара, то он по тем же самым причинам стал писать левопатриотические статьи и тосковать по утраченному СССР как по Великой Стране. И это было абсолютно искренне. Я уже упоминал его очерк “Спасение флага” — про то, как затошнило его при виде употребляемых “Идущими вместе” стариков и флагов СССР. Вот финальный абзац очерка: “Поэтому, уходя с Болотной площади, я перехватил первую попавшуюся старушку, у которой в руках был красный флаг, и, стараясь говорить милицейским голосом, приказал ей: „Сдайте инвентарь”. Старушка отдала мне флаг, я забросил древко на плечо и торжественно пошел через мост к метро „Третьяковская”. Можете считать меня мелким жуликом или воришкой, но я до сих пор уверен, что сделал важное дело. Спас флаг”. Боюсь, в этой ситуации я уже никогда не смогу объяснить молодым, что и в наше советское время, в нашей Великой Стране функции красного флага были точно такими же — госинвентаря, выдаваемого гражданам для ежегодных массовок на “ноябрьские” и “майские” праздники пред трибунами парт- и хозактива, перед теми же телекамерами. Но молодой человек действительно верит, что “спас флаг”. Потому что во что-то же ему надо верить. Что-то же должно разгонять кровь. В ельцинские времена Кашин “голосовал за КПРФ — именно как за партию, символизирующую Россию, которую мы потеряли, — с ракетами, ползущими в праздники по Красной площади, плачущей на пьедестале почета Ириной Родниной, киноэпопеей „Освобождение” и прочими милыми и навсегда утраченными признаками жизни в Великой Стране” (“Отсутствие самолета”).