Жизнь Ренуара - Анри Перрюшо

Отныне прочная дружба связала его с Ренуаром, каждый год он на месяц приезжал к нему в Кань. Дружба эта к тому же подкреплялась той особенностью - жизнь наша во многом зависит от подобных мелочей, - что Ренуар и Ганья оба были людьми зябкими. Оба часто пользовались шерстяной одеждой и пледами.

"Пока собирали мольберт и ящик с красками, Ганья обеспокоенно повторял: "Советую накинуть еще один шарф. Сейчас немного ветрено". А сам он тем временем спешил облачиться в пальто из плотной шерсти и уже представлял себе, как он, будто ленивая ящерица, забьется в стенную нишу и оттуда станет глядеть, как пишет свою картину Ренуар"[208].

* * *

В Кане Ренуар вдруг спешно покинул дом, где помещалась почта, и временно обосновался на вилле у дороги в Ванс. Причина бегства? Некая строительная фирма начала рубить прекрасную апельсиновую рощу, радовавшую взор художника: ее место должны были занять различные службы. Ренуар негодовал. Вот они, новые времена: только бы все разрушить, уничтожив последние остатки поэзии в мире!

Алина давно уговаривала Ренуара навсегда обосноваться в Кане. Она хотела, чтобы он купил или построил там дом. За рекой Ла Кань на холме продавалась усадьба под названием "Колетт". Ренуар хорошо знал этот уголок: большую часть его занимала старая-престарая оливковая роща; прекрасные, налитые соком кряжистые деревья были увенчаны густой листвой. Художник часто поднимался на этот холм, чтобы там писать свои картины. Иногда его сопровождали Габриэль и Коко. Возил его туда на своей коляске местный возница по имени Баптистен. Из оливковой рощи открывался вид на старый Кань. Вырисовывалась гряда Эстереля. Вдали, вплоть до мыса Антиб, сверкало море... Человек, предложивший владельцу "Колетт" купить у него усадьбу, хотел снести оливковую рощу и на ее месте засеять гвоздикой огромное поле.

Все эти планы варварского разрушения природы раздражали художника. "Вековые оливы! Коль скоро дерево простояло двенадцать столетий - это же исторический памятник!". Негодование, настойчивые просьбы жены заставили Ренуара предложить владельцу "Колетт" сумму выше той, что давал другой претендент. 28 июня художник подписал договор, сделавший его хозяином "Колетт".

Усадьба занимала около двух с половиной гектаров. Помимо олив, здесь росли также апельсины и другие фруктовые деревья, виноград, розы. На участке стояла небольшая ферма. Ренуар построил здесь просторную виллу. Алина, в сущности любившая только деревню, решила непременно разбить у себя большой огород и развести кур. Добраться до "Колетт" можно было лишь по крутой узкой каменистой дорожке. Но художник не захотел расширить ее. "Может, это и неудобно, - говорил он, - но кто искренне любит меня, тот не поленится взобраться сюда, чтобы со мной повидаться. Зато, возможно, эта крутая тропка избавит нас от многих зевак".

Работы в усадьбе быстро шли к концу. К тому же Алина не стала дожидаться их завершения: как истая крестьянка, она сразу принялась осваивать землю. "Мы сейчас заняты посадками, как тот старик из басни Лафонтена, - писал Ренуар в марте 1908 года Жюли Мане. - Старик садить сбирался деревцо. Уж пусть бы строиться, да как садить в те лета... Старику от этого мало радости, зато рада моя жена. Горох у нас хорошо принялся, картошка тоже. Оттого у нас сейчас царит полное счастье".

Новый год принес Ренуару - как он сам говорил, "в подарок" - грыжу. "Это пустяк, но бандаж мне очень мешает". Затем у него был бронхит, "легкий, но тянулся долго". В конце концов ему пришлось заменить свои палки парой костылей. Но по-прежнему он терпеливо сносил недуг и в своих картинах воспевал жизнь. Доминирующим цветом в его холстах стал красный, будто символ его пантеистского экстаза. Самый простой мотив - несколько ягод клубники на скатерти - приводил его в восторг. С каким гурманством он писал натюрморт! Соблазнительней этой клубники ничего не могло быть.

Душевный подъем помогал забывать о болезни. В то лето в Эссуа он мечтал о длительном путешествии по Италии в обществе Жоржа Ривьера: хотел посмотреть разные города, оживить воспоминания о поездке 1881 года. То были не просто смутные мечты. Ренуар долго вынашивал свой план, долго уточнял, выправлял маршрут. Не определена была лишь дата отъезда. Но и спустя полгода художник, передвигавшийся с помощью костылей, по-прежнему мечтал о Неаполе и Венеции...

Разрабатывая план путешествия в Италию, Ренуар одновременно писал для Ганья картину "Суд Париса". Для фигуры пастуха нужен был натурщик-мужчина. Сначала Ренуар пригласил мужчину, но женское тело настолько привлекало его, что вскоре он попросил Габриэль позировать также для фигуры пастуха. Право, мужчины не годятся в модели. "Они вечно напряжены, они слишком много думают", - говорил Ренуар, убежденный, что лишь бездумность "вечности сродни"[209]. Как-то раз он спросил Габриэль, думает ли она во время сеансов позы, и если да, о чем. "Как правило, об этом бедном господине Дрейфусе, отвечала она. - Но вот сейчас я думаю о том, что на плите пригорает горошек".

Там же, в Эссуа, в то лето его посетил другой художник - скульптор. В еще большей мере, чем Ренуар, он сделал женщину объектом своего искусства. Худощавый, стройный, быстроногий, всеми своими манерами и лицом, смуглым от ветра и солнца, обрамленным пышной бородой, он походил на горного пастуха, из тех, чья степенность и молчаливость вызывают ощущение извечной мудрости, и кажется, будто они ведут нескончаемую беседу с травами, камнями и звездами. Скульптору было сорок семь лет, звали его Аристид Майоль. Впечатление не обманывало: Майоль обладал здоровым, чуть приземленным восприятием жизни. Природа и искусство в его представлении сливались: это одна и та же реальность - простая, могучая, плотская и горячая. "Все, что принадлежит искусству, - говорил он, - все, что прекрасно, вызывает у меня дрожь, словно при купании, когда входишь в воду".

Этот уроженец Руссильона был человеком другой эпохи, сыном греческой стихии. Когда Ренуар вместе с Жанной Бодо в первый раз приехал к нему в Марли-ле-Руа, он застал Майоля за работой в саду, и ему показалось, будто он "перенесся в Грецию".

"Он искал нужную форму, ничего не отделывая. Я впервые наблюдал нечто подобное. Другие воображают, будто, копируя античность, приближаешься к ней. А Майоль ничего не заимствует у древних, он их дитя настолько, что, видя, как "образуется" его камень, я невольно оглядывался вокруг в поисках оливковых деревьев..."

Многих удивляла свобода, с какой этот ясноглазый язычник, к примеру, в своих рисунках изображал любовные сцены. "Зачем видеть в природе греховное?.. - как-то раз сказал он Жанне Бодо, - Если бы ваша матушка не познала любовь, вас не было бы на свете"[210].