Жизнь Ренуара - Анри Перрюшо

Счастье, что у него была его живопись, работа наедине с холстом!

1905 год завершился для него малоприятным образом. "У меня очень болят руки - вот все, что я могу тебе сказать", - писал он Жоржу Ривьеру. Большой палец на одной из рук парализован. К ревматическим болям прибавились боли в желудке.

Ренуар к тому же тревожился за своего старшего сына, Пьера. Его удивлял и огорчал выбор юноши, которому в ту пору исполнилось двадцать лет: Пьер хотел стать артистом - "человеком вне закона", почему-то добавлял художник. Тем не менее Ренуар не стал противиться склонностям сына, и тот поступил в консерваторию, в класс Сильвена. Художник уважал свободу личности не на словах, а на деле.

Первые месяцы 1906 года принесли ему некоторое облегчение. "Сейчас я чувствую себя так хорошо, как только можно", - писал он из Каня 15 февраля Дюран-Рюэлю Улучшение это закрепилось. "Я работал. Я много работал", - с удовлетворением повторял в своих письмах Ренуар. Болезнь обрекла его на неподвижность, но даже этим она предоставила ему неоценимые преимущества. Она избавила его от ненужных потерь времени, от бесполезных хождений, от бесконечной растраты сил, которая грозит всякому знаменитому человеку, осаждаемому современниками. Болезнь способствовала последовательным творческим усилиям, беспрерывным художественным исканиям, которым искусство Ренуара, бесспорно, во многом обязано своей мощью, способствовала также его душевному покою. Настолько тягостным было для него присутствие непрошеных посетителей, что бессодержательные разговоры с назойливыми людьми, сумевшими нарушить его уединение, утомляли Ренуара куда больше, чем работа над любой картиной.

Зато его развлекала, когда он сидел у мольберта, болтовня его натурщиц, в особенности Габриэль, у которой всегда была в запасе уйма смешных историй и сплетен!

"Он нередко называл их индюшками, разинями, дурехами, грозил палкой, рассказывает Жан Ренуар, - они хохотали, вскакивали на диван или бегали, как в игре в четыре угла, не стесняясь намекать на его больные ноги: "Мы вас не боимся... все равно не догоните!" Иногда какая-нибудь девушка проявляла великодушие: "Хорошо, я подойду, но вы ударите меня только один раз". Девушка подходила к нему, и под общий смех он наносил ей символический удар. Девушки любили подражать стилю служанок Мольера, которого читали, чтобы угодить "хозяину". "Чем засорять мозги дурацкими романами, читайте лучше Мольера! " Он любил Мольера за то, что тот "не был интеллектуалом". Однажды он всерьез рассорился с натурщицей, которая читала Анри Бордо".

Удивительное зрелище являли эти женщины - нагие или полуодетые, в одеждах из яркой ткани, сновавшие вокруг больного старика. Певец женщин, певец наготы, Ренуар был властителем этого женского царства. Точнее, он был жрецом, служителем культа, быть может самого древнего из всех, культа той таинственной силы, что воплощена в женщине и сквозь вереницы поколений обеспечивает продолжение человеческого рода. Да и разве его творчество некоторыми чертами не сродни искусству - вероятно, магического свойства первобытных ваятелей, которые, изображая женщин, порой чудовищно преувеличивали их формы? Ренуар с наслаждением моделировал груди, крепкие ноги, переходящие в могучие бедра. Ему нравилось мощными мазками передавать эту плоть, воспевать с характерной для него одухотворенной чувственностью все, что загадочным, неотвратимым образом будит желание в душе мужчины, заставляя его свершить таинство, предначертанное божеством, охраняющим человеческий род.

Ренуар настолько ощущал себя жрецом этого культа, что ему трудно было понять, как может женщина отказаться обнажить перед ним свое тело.

Он трижды писал портрет Мисии, бывшей жены Таде Натансона: разведясь с ним, она вышла замуж за богатейшего дельца, владельца многих зрелищных предприятий Альфреда Эдвардса. Красота Мисии восхищала Ренуара. В июле он написал ей из Эссуа: "Приезжайте, обещаю на четвертом портрете сделать Вас еще красивей". Но Мисия огорчила его: позируя, она не хотела расстегнуть кофточку. Ренуар принимался ее умолять, сердясь на ее целомудрие: "Больше расстегните, больше, прошу вас! Почему, черт побери, вы не хотите показать свою грудь?" - и, разочарованный очередным отказом, он в ярости, чуть не плача кричал ей: "Это же преступление!"

Долгие месяцы он пребывал в счастливом расположении духа, о чем свидетельствуют его письма. "Я чувствую себя превосходно", - заявлял он в январе 1907 года. Однако не стоит заблуждаться на этот счет. Руки и ноги Ренуара постепенно костенели. Скрючивались пальцы, в которых он держал кисть. Но все это не сказывалось на его работе, и вот в чем разгадка его оптимизма. Ренуар был весь во власти творческого порыва. Этюды обнаженной натуры, портреты Коко следовали один за другим. Гениальные старцы подобны вековым дубам: ствол расщеплен дуплом, но высоко над лесом, открытые ветрам и свету, шумят густые зеленые кроны. Подобно им, старцы тоже - над миром, над скопищем людских страстей. Они многое пережили, это обогатило их опыт, и, боготворя свое искусство и еще больше - свободу творчества, они щедро, до конца раскрывают свой дар. Щедро и вместе с тем с наслаждением. "Наслаждение творчеством" - разве это выражение не принадлежит Ренуару? Многие жалели его за монашеский образ жизни. Но с равным успехом они могли бы жалеть любовников, скрывавших свою любовь в уединенном уголке. Подобно этим любовникам, он не терпел отвлечений от своей страсти; стоило ему оставить работу - его муку, его счастье, - и он невыносимо скучал. Как-то раз Амбруаз Воллар сказал в простоте душевной: "Вот Вальта - он только об одной живописи и думает. Живет все время в Антеоре, куда и кошка не заглянет. Единственное его развлечение - охота". "Что? - возмутился Ренуар. - Вальта ходит на охоту? Бросает свою мастерскую? - И, покачав головой, воскликнул: - Посмел бы кто-нибудь предложить папаше Коро пойти на охоту!"

Умерли Жорж Шарпантье и его жена. В апреле распродали коллекцию их картин: за большой холст "Мадам Шарпантье с детьми" была уплачена самая крупная сумма, когда-либо предлагавшаяся за произведения Ренуара. Картину продали покупателю за 84 тысячи франков[205]. Когда об этом сообщили Ренуару, он как раз писал портрет Мисии. "А сколько вам заплатили за эту картину?" спросила Мисия. "Мне? - пробурчал художник. - Мне заплатили 300 франков плюс обед!"[206]

Коллекционеры часто приводили его в исступление. В тот год ему далее не понравилось, что Ганья поспешил купить у него столько картин, и одно время он не хотел продавать ему новые. Слишком много его картин собрано в одном месте, говорил он, это создаст в конечном счете неблагоприятный эффект. "Приезжайте ко мне!" - ответил ему Ганья. И Ренуар убедился, что его картины попали в руки утонченного знатока: он заключил их в великолепные рамы времен XVIII века и развесил так, что они на редкость выгодно оттеняли друг друга. Художник сказал, что отныне предоставляет Ганья право свободно, даже раньше Дюран-Рюэля, выбирать для себя картины в его мастерской. Ганья широко пользовался этим правом, постепенно он собрал самую потрясающую, самую полную, самую совершенную коллекцию работ Ренуара[207].