Возрождение (СИ) - Воронин Дмитрий Анатольевич

Поспать ему не дали.

Суашини могут обходиться без сна долго. На четвёртые или пятые сутки накопившаяся усталость начнёт оказывать влияние на скорость реакции, но и тогда воин-суашини останется отменным бойцом, в сравнении с которым сколь угодно хорошо обученный человек будет выглядеть черепахой. Но если речь идет о по-настоящему серьёзном противнике, лучше встречаться с ним как следует отдохнувшим. За прошедшие века Оррин, в иных местах известный как Фрейр, приучил себя не выделяться — спал как все, каждую ночь, если не происходило чего-нибудь экстраординарного, ел регулярно. И сейчас приобретённая привычка вышла боком — глаза слипались, тело казалось ватным, а в голове билось одно-единственное желание — зажмуриться и провалиться в сон ещё часика на два. А лучше — на все пять.

Увы, воин в массивных доспехах — интересно, зачем аррауки таскают на себе весь этот металл, находясь в относительной безопасности цитадели — нарочито шумно топтался у дверного проёма. Потрясти гостя за плечо вроде бы как и невежливо, но создать ему условия, с мирным сном несовместимые, можно и без подобных жестов. Для усиления эффекта стражник демонстративно громко выдал, обращаясь к невидимому собеседнику:

— Уважаемый гость скорро проснётся, Гаррта, тащи таз для омовения!

И сказано это было отнюдь не шёпотом. Оррин поморщился — вроде и не так уж много вчера выпил — хотя чаши у гостеприимного Урмаса ничего общего с напёрстками не имели, но в прошлом приходилось вливать в себя и побольше, и покрепче. Видать, винцо-то и в самом деле коварное, пусть и кажется слабеньким.

— Гость уже проснулся, — пробурчал он недовольно.

Воин то ли намёка не понял, то ли пропустил его мимо ушей. Аррауки — народ сложный. С одной стороны, вроде бы как и мирный — за весь период их пребывания на Эллане, насколько Оррину было известно, ни разу обитатели горных крепостей не выступали в качестве агрессора. В глобальном смысле, мелкие пограничные стычки не в счёт. С другой стороны, каждый арраук лет с десяти уже считался «младшим воином» и при этом никого не интересовало, какого ребёнок пола. Младший — значит, не в бой идти, но помогать старшим всем, чем можно. Не кашу готовить, этим занимались в свою очередь все, и сам Урмас, бывало, вставал к котлу или к вертелу, хотя его от подобных занятий освобождала традиция. А вот крутить, по указаниям мастера, механизмы наведения баллист и катапульт[66], подносить бойцам стрелы, оттаскивать в укрытие раненых, а то и поработать с арбалетом у специальных, ниже обычного расположенных бойниц — это для младших являлось делом привычным. Лет с пятнадцати «младший» становился «запасным» воином. В схватку их по-прежнему не пускали, берегли — но, чтобы служба не казалась мёдом, тренировали столь напряжённо, что Оррин поражался — как молодёжь не сбежит куда-нибудь от подобных издевательств. Достаточно сказать, что в интервале от пятнадцати до двадцати лет доспехи юношам и девушкам разрешалось снимать лишь для омовения. Девушек в «запасные» определяли уже по желанию — аррауки понимали, что продолжение рода в условиях, так сказать, враждебного окружения есть задача первостепенной важности. Поэтому лет в шестнадцать все местные особы женского пола — на взгляд человека неопытного, отличавшиеся от мужчин лишь более длинными волосами и относительно мелкими клыками — оказывались замужем, а то и становились матерями.

Лозунг «мужчина может иметь столько жён, сколько способен прокормить» здесь не прижился. Сыты, обуты и одеты были все, и примерно в одной и той же степени. И голодали — если таковое случалось, тоже все. Кусок мяса в миске сотника ничем не превосходил тот, что доставался немощному старику, одинокой женщине (редко, но встречались и такие) или заурядному «запасному» юноше. Добыча, взятая в бою или полученная в качестве выкупа за пленников от проигравшей стороны (сами аррауки проигравшими становились крайне редко) считалась собственностью общины. Золото и серебро шло на закупку продовольствия и иных необходимых в быту вещей, редкое оружие распределялось по жребию среди тех, кто выражал желание им обладать, а, скажем, драгоценности… К ним аррауки относились с полнейшим равнодушием, а вот кое-кто из благородных тэнов захлебнулся бы слюной от зависти при одном лишь случайном взгляде на содержимое сундуков в сокровищнице крепости.

Суарры, возглавлявшие род, имели право отдавать обязательные к исполнению приказы в вопросах, касавшихся рода в целом, но при распределении материальных благ особыми привилегиями не пользовались — разве что в части размера отводимых им помещений.

По этой причине, мужчины не имели возможности привлечь внимание женщин богатством. Оставалась слава. Не обязательно слава воина — искусные мастера часто пользовались у юных арракчи[67] ничуть не меньшим успехом, чем прошедшие десятки битв ветераны. Детей следует рожать от лучших — а потому две, три или более жён являлись не символом богатства, а символом доблести, мастерства или мудрости.

Каэр Тор, как и другие крепости горного племени, представлял собой самый настоящий военный лагерь, где, в случае необходимости, за оружие мог взяться практически каждый. В этом Оррину довелось убедиться в своё прошлое посещение цитадели, когда на стены вместе с Урмасом вышли и три его жены. На вопрос всадника, не стоит ли отправить женщин в безопасное место, одна из арракчи сухо ответила, что место жены воина — рядом с супругом, на пиру ли, в бою или на погребальном костре.

Она погибла на следующий день, приняв эльфийскую стрелу в смотровую прорезь шлема. В тот раз победа далась арраукам нелегко.

— Что-то случилось? — поинтересовался Оррин, понимая, что будить гостя без должной причины хозяева не стали бы.

— Суарр Урмас просит тебя подняться на стену.

— Немедленно?

— Он не требовал торропить тебя.

В келью проскользнула аррани, лет семи на вид, принёсшая большой медный таз, наполненный тёплой водой. Утреннее омовение здесь являлось ритуалом практически обязательным. Считалось, во сне воин уязвим перед магическим влиянием, но вода смывает последствия дурного воздействия и позволяет воину освободиться от тех чар, которые враг мог бы накинуть на него спящего. И, скажем, вылить ведро воды на голову соратнику, чьё поведение выглядело неадекватным, являлось весьма распространённой профилактической мерой и воспринималось без обиды, а то и с благодарностью.

Прежде, чем умыться, Оррин сел на узкой койке и, прижав ладони к вискам, уткнулся носом в колени. Так он просидел недолго, секунд пятнадцать. Когда всадник распрямился, его лицо блестело от пота, зато слабость прошла начисто, тело было наполнено силой, сонливость исчезла. Ополоснув лицо тёплой водой и промакнув кожу куском ткани, услужливо поданным ребёнком, он быстро, но не проявляя показной торопливости, оделся.

— Я готов, веди.

— Желаешь поесть? — по всей видимости, в приглашении Урмаса и в самом деле не было особой срочности, возможно, что и внеплановая побудка являлась инициативой посыльного.

— Нет, потом.

— Хоррошо. Иди за мной.

Идти пришлось довольно долго. Каменные лестницы, позволявшие перемещаться между ярусами крепости, были достаточно узкими — едва разминуться двоим — и ограждения не имели. К тому же приходилось периодически уступать дорогу тем, кто спускался вниз или, наоборот, очень уж торопился подняться наверх. В сравнении с днём вчерашним, на внешних укреплениях Каэр Тора царило заметное оживление. Не до состояния «враг сейчас пойдёт на штурм», но аррауки явно готовились к драке. Повсюду сновали арраши, нагруженные связками коротких стрел-болтов, «младшие» замерли у бойниц с арбалетами в руках, пока что не взведёнными, кое-где прохаживались ветераны, присматривая за тем, чтобы каждый делал своё дело как полагается.

— Готовитесь к осаде?

Провожатый лишь пожал плечами — движение под массивными пластинами доспеха едва угадывалось.