Светочи Чехии - Вера Крыжановская

Королева побледнела.

— Я понимаю опасность положение и воспользуюсь вашим советом! Прощайте же, граф, и помните: что бы ни случилось, — вы всегда найдете во мне дружескую поддержку.

Удрученная королева, с поникшей головой, пошла в покои мужа, а Вок сел на лошадь и пустился по дороге в Прагу.

Он не поднял головы и потому не видал у окна комнаты Софии бледного, взволнованного личика молодой фрейлины, провожавшей его грустным, затуманенным слезами взглядом.

Благодаря своевременной помощи, Вацлав был приведен в чувство и, кроме легкого паралича левой стороны, он, по-видимому, оправился.

Но зато его душевное состояние было ужасно.

Он не доверял уже никому из окружающих и в каждом видел предателя или бунтовщика; приступы мрачной тоски и отчаяние сменялись вспышками буйного гнева и лихорадочной тревоги.

Теперь король полагался лишь на своего брата и послал гонца звать его на помощь, забывая, что у него не было злейшего врага, как Сигизмунд.

В это время королевский совет, по мысли королевы, вел переговоры с пражанами, и те согласились подчиниться и просить прощения, но под условием, что им оставят городских советников, избранных народом. Просьбу уважили, Вацлав утвердил новые выборы, и бургомистром оказался мясник Петр Кус, что было оскорблением для короля, не любившего его.

Утром, в четверг 17-го августа, Анна из Троцнова сидела у себя одна за шитьем детского платьица и бормотала про себя покаянный псалом.

Громкий стук открывшейся двери прервал ее, и она с неудовольствием обернулась. Увидав подругу, которая спешила к ней бледная и расстроенная, Анна беспокойно спросила:

— Случилось что-нибудь?

— Да, и очень важное: король скончался, — ответила Марга, падая в кресло.

Анна набожно перекрестилась.

— Милосердный Господь да упокоит его душу и да простит ему многие прегрешения. Когда же он умер и кто тебе это сказал?

— Пан Вок. Он сидит внизу у Милоты и рассказывал про смерть Вацлава во всех подробностях. Ты знаешь, несколько дней тому назад королева вызывала его в Кунратиц, так как король вдруг вернул ему свое расположение и настоятельно потребовал его к себе. Там, в замке, граф узнал, что после вынужденного утверждения Петра Куса, что привело короля в ярость, здоровье его шло все хуже и хуже. Его стала мучить частая рвота и боль в левой руке; но все же, 15-го утром, он почувствовал облегчение и королева воспользовалась этим, чтобы дать ему причастие. Пан Вок прибыл как раз перед этой церемонией, и больной король сказал ему несколько милостивых слов; затем он набожно исповедовался, но причащаться уже не мог, так как рвота вдруг усилилась, а вчера утром с ним случился второй удар. Граф присутствовал при самой его кончине и до сих пор еще расстроен от ужаса последних минут короля; Вацлав дико кричал и выл, и вопли его слышны были за несколько комнат; так с рычаньем он и дух испустил. Пан Вок тотчас же отправился предупредить своего отца, а теперь заехал известить нас. Но, кажется, печальное известие разнеслось по городу, и вызывает страшное волнение, потому что на улицах граф встречал много народа, да и на площади собралась толпа. Пойди, посмотри.

Когда Анна с Маргой вошли в комнату, откуда, две недели перед тем, они смотрели, как выкидывали из ратуши членов городского совета, то нашли там графа и Милоту, стоявших у открытого окна.

— Сегодня не обойдется без столкновений, — говорил в эту минуту граф.

Да и действительно, вид большой площади не сулил ничего хорошего. По разным направлениям сновали и бежали вооруженные горожане, а остальной народ, в том числе много женщин и детей, собирался в кучки, неистово крича и размахивая руками. Толпа волновалась, в воздухе грозно потрясались кулаки, и говор тысяч голосов обращался в страшный, глухой рев.

Разные оборванцы, которых в обычное время и не видно, вынырнули теперь из народной массы, как буревестники перед непогодой, и держали речи. Имя Вацлава и жестокие угрозы католическому духовенству долетали до ушей слушателей дома Милоты.

— Надо пойти посмотреть, что там творится, и потолковать с Янком и бургомистром, — сказал Вальдштейн, берясь за шляпу. — Ты идешь, Милота?

— Разумеется! Я возьму только меч и плащ. Смотри-ка, граф, толпа разбегается во все стороны!

— Если вы идете к Янку, то возьмите и меня с собой, мне необходимо повидать больную тетку.

— Что вы выдумали, Анна? Можно ли вам бегать по городу в такое тревожное время? Старуха не умрет, если вы и потом ее навестите.

— Кто же может поручиться за завтрашнее спокойствие? А оставлять тетку сегодня одну я не могу, потому что она страшно пугается всяких беспорядков в городе. Мне же бояться нечего, особенно под вашей охраной! Улицы, вы видите, кишат женщинами, среди наших я достаточно известна, и меня нетронут; ну, а католики… — в ее голосе послышалось презрение, им, вероятно, будет сегодня не до меня!

Не обращая внимание на просьбы и убеждения Марги Анна сбегала за платьем и пошла за Воком и Милотой, который на ее просьбу только улыбнулся и пожал плечами; известно было, что Анна упряма не меньше своего брата Яна.

Перед ратушей, между тем, снова собралась толпа.

Пробираясь сквозь народ, Анна со спутниками слышала нелестные рассказы про смерть короля и речи, исполненные ненависти к папистам.

В одной из ближайших улиц, как раз перед церковью, принадлежавшей католическому духовенству, скопление народа преградило им путь. Снаружи и внутри храма стоял оглушительный гам: слышались крики и визг, неистовая ругань и хохот, удары топора и треск взламываемых дверей.

— Что тут такое происходит? — осведомился Вок у одного из горожан.

— А это в отместку „магометанам” за оскорбление. Они выбросили церковную утварь, бывшую у наших в употреблении, будто бы она опоганена, а мы теперь разбиваем и портим все у них. К счастью, король — первый потатчик дрянным попам да немцам — теперь черту душу отдал, и нам ответа бояться нечего, — мрачно ответил он.

На паперти, в эту минуту, разбивали статую святого, а из разбитого окна летели обломки уничтоженного органа.

Вок со своими спутниками, понурив головы, продолжали свой путь. Но такая же печальная картина разрушения ожидала их всюду, где на встречу им попадалась церковь или монастырь.

В ярости, народные массы накидывались на ненавистные им церковные сооружения католиков, разрушая алтари и богослужебные предметы с варварством, дотоле неизвестным пражанам.

Страшный народный гнев и жажда мести прорвались, наконец, и, как ураган, уничтожали все на своем пути.

В одном месте давка была такова, что Анну совсем оттерли от спутников и толпа увлекла ее в противоположном направлении, что нисколько однако не смутило молодую девушку. Со времени сходбищ на горе Таборе, сестра Жижки была слишком известна и любима гуситами и, несмотря на смятение, народ, где мог, расступался перед высокой фигурой Анны, облеченной неизменно в траур, и давал ей проход. Католики же, напуганные в этот день понятно, прятались, и открыто нападать не смели ни на кого.

Пробираясь шаг за шагом к дому брата, Анна очутилась у церкви св. Стефана, настоятель которой был особенно нелюбим пражанами за свою возмутительную нетерпимость.

Разгром церкви, по-видимому, уже окончился, так как народ с радостными кликами валил изнутри и смехом, удалым посвистом, гарканьем, да прибаутками ободрял тех, которые тащили священническое облачение и раздирали в клочья дорогую вышитую парчу.

Один из горожан заметил Анну, остановившуюся у паперти.

— Смотри, как мы вымещаем „магометанам” за попрание евангельской истины и за святого костницкого мученика, — крикнул он, — думаешь ты, видит он нас с неба и одобряет?

Анна отрицательно покачала головой.

— Я думаю, что его ангельская душа неспособна к мести. Сам он никогда не проповедовал иного, как любовь и прощение, и, конечно, не похвалит за бесчинства в святом месте. Если уж вы хотите восстановлять справедливость и царство добродетели, мало ли какие у нас есть гнезда разврата, которые только позорят наш город и должны быть уничтожены.

Окружающие на минуту смолкли, а потом тот же горожанин крикнул:

— Ну! Насчет того, будто Ян Гус нас порицает, все это — глупости, болтовня баб, ни черта не смыслящих в важных делах. В Библии же сказано: „око за око, зуб за зуб”, так мы и поступаем по писанию. А вот что ты сказала о погибельных местах, где негодные попы пьянствуют и развратничают, к стыду истинных христиан, так это дело отличное и мы сейчас им займемся. Эй, братцы! За мной в сатанинские берлоги! Уж и ощиплем же мы там райских пташек!

Толпа сочувственно загудела в ответ и отхлынула к новой цели.

Анна прижалась к воротам соседнего дома, чтобы не быть смятой, а затем, воспользовавшись минутой, когда улица опустела, беспрепятственно отправилась на квартиру брата.