Светочи Чехии - Вера Крыжановская

Недоверчивость его не исключала никого, даже его кроткой, набожной супруги, которую он грубо укорял в ереси и в действии заодно с его врагами. Королева София безропотно терпела выходки мужа, страдая молча, и лишь молитва давала ей силы нести до конца горькую долю.

Утром произошла одна из таких тяжелых сцен, тем более обидная для королевы, что при ней присутствовало несколько придворных.

Глубоко оскорбленная София удалилась в свои покои и, подавив навёртывавшиеся на глаза слезы, старалась развлечь себя вышиваньем покрова на алтарь в капеллу замка.

При ней находилась молодая фрейлина, племянница пана Вартенберга; видя, что государыня расстроена, она не решалась нарушить молчание, и разглядывала то, что происходило на дворе замка.

— Ваше величество, — вдруг вскричала она, — граф Вальдшейн въехал во двор. Должно быть, пан Вок страшно спешил, — он весь в пыли, да и лошадь покрыта пеной.

Королева подняла голову, пристально взглянула на молодую девушку и грустная улыбка мелькнула на ее губах.

— Я вижу, милая Мария, что прибытие графа тебя очень взволновало. Может быть, он потому и торопился, что хотел поскорее увидать кого-то, кто ему нравится и привлекает его в Венцельштейн.

Фрейлина вспыхнула и отрицательно покачала головой.

— О нет! Графа Вока ничто здесь не занимает, — он все еще не забыл своей покойной жены! А теперь у него такой мрачный и озабоченный вид, что он наверно прибыл с каким-нибудь важным известием.

Королева побледнела.

— Боже милостивый! Уж не случилось ли чего в Праге? — вполголоса пробормотала она. — Это опять расстроило бы короля, а он не здоров и врач запретил ему всякое волнение.

После минутного раздумья, София встала и, подхватив шлейф своего длинного бархатного платья, поспешно направилась в покои мужа; Мария, как тень, последовала за ней.

Не входя в комнату, где сидел король, королева остановилась за опущенной портьерой. Чтение прервал паж, вошедший с докладом, что граф Вальдштейн просит допустить его немедленно к государю.

— Пусть войдет, — приказал Вацлав, — Хотя он уж теперь не прежний Вок, а все-таки развеселит нас чем-нибудь и разгонит эту смертельную скуку.

Через некоторое время вошел молодой Вальдштейн, но при виде его запыленного платья и мрачного, озабоченного вида, король нахмурился.

— У тебя что-то невеселый вид, приятель, и, кажется, вместо того, чтобы развлечь, ты меня только разозлишь! Ну что бы там ни было, выкладывай скорее дурные вести, по твоему виду я заключаю, что ты очень спешил доставить их мне.

— Истинная правда, государь; то, что я должен сообщить вашему величеству, очень печально…

— Ха, ха, ха! — резко захохотал Вацлав. — Уж не выбрали ли пражане на мое место, королем Чехии, Николая Гуса?

Его ввалившиеся глаза вспыхнули гневом.

— Вашему величеству угодно шутить! Мысль о подобном избрании могла зародиться лишь в голове какого-нибудь не в меру усердного доносчика; не я, во всяком случае, взялся бы доставить эту весть вам, — слегка хмурясь, ответил Вок.

— Прекрасно! Я подавлен доказательствами верности всех окружающих. А так как покуда я еще — король, то и приказываю тебе сказать, чем порадовали меня мои верные пражане, — зло проворчал Вацлав.

Почтительно, но ничего не пропуская и не смягчая, описал Вок страшное происшествие 30-го июля и, по мере его рассказа, лицо короля становилось лилово-багровым; присутствовавшие придворные застыли от удивления и ужаса.

Но едва граф рассказал о выбрасывании в окно и избиении городских советников, как ярость короля вдруг прорвалась наружу; он задрожал, как в лихорадке, и глаза его налились кровью.

— А негодяи, крамольники, — дико зарычал он, сжимая кулаки. — Они посмели меня ослушаться и убить мною назначенных советников? Ну, на этот раз проклятые бунтовщики дорого заплатят за свою дерзость! Я им покажу себя и навсегда отобью охоту пренебрегать моими приказаниями! Я знаю подлых зачинщиков всех этих убийств и смут: Якубек, Ян из Иесениц, Николай Гус, Ян из Желива и другие паршивые собаки! Терпение мое, наконец, лопнуло! Я уничтожу это гнездо еретиков; всех их перевешаю… колесую… на кол посажу…

Он задыхался и не мог дальше продолжать.

При последних словах короля, Вок вспыхнул, и ярость Вацлава вдруг целиком обрушилась на него.

— Ты ведь тоже из этой шайки, вместе с отцом; вы оба душой и телом стояли на стороне негодного богохульника Гуса, из-за которого на Чехию посыпались всякие беды! Для него, да еще для этого болтуна Иеронима, вы всегда жертвовали моими интересами и моим покоем!

Вок выпрямился и мрачно взглянул на короля.

— Государь! Я — чех и готов кровью защищать священную память славнейших сынов моей родины! Позор и несчастье Чехии вызвало отнюдь не возвышенно чистое учение Гуса и не привязанность его последователей к истинам евангельским! Иноземцы, да распутное духовенство, которому мешают предаваться порокам и которое теперь мстит, внося раздор в страну и натравляя брата на брата, — вот кто истинные злодеи! Впрочем, все, что случилось, можно было предвидеть заранее и ваше величество сами зажгли факел мятежа, навязав народу в правители врагов его веры, которые неизбежно вызвали взрыв всеобщего негодования…

Кончить ему не удалось, так как Вацлав, слушавший его сперва, как истукан, вдруг с воплем бросился на него.

— Изменник! Мятежник! Ты еще смеешь в лицо оскорблять меня, — задыхаясь от бешенства, прохрипел король.

Он схватил графа, не ожидавшего нападения, за горло и повалил на пол.

Растерявшиеся присутствовавшие ахнули; бледная королева выскочила из своей засады, крича, в испуге:

— Разнимите их!

Придворные кинулись к Вацлаву, который в эту минуту, выхватив стилет, готовился заколоть полузадушенного и потерявшего сознание Вока.

Король отбивался от державших его рук и дико рычал, но вдруг лицо его побагровело, перекосилось судорогой и, пораженный апоплексическим ударом, он свалился, как труп.

Вацлава бережно подняли и унесли, а пока призванные к его постели врачи хлопотали вокруг него, королева прошла в комнату, куда перенесли молодого графа и где он пришел в себя.

Вок стоял у окна, бледный, как смерть, и, по-видимому собирался уезжать, так как надел плащ, шляпу и натягивал перчатки, — отстраняя от себя кубок вина, который ему предлагал один из приближенных панов.

Увидав королеву, он обнажил голову и отвесил почтительный поклон.

— Оставьте нас, — приказала София придворному.

Как только тот вышел за дверь, она подошла к графу и протянула руку со словами:

— Вы уезжаете, граф? Достаточно ли вы оправились, чтобы ехать верхом?

Вок опустился на одно колено и поцеловал ее руку.

— Благодарю, ваше величество, за выраженное мне милостивое внимание, но я чувствую себя хорошо и хотел бы, с вашего позволения, вернуться в Прагу.

— Как я ни сожалею о вашем отъезде, а удерживать вас не буду. Я хотела вам сказать, что глубоко скорблю о случившемся, но король не владел собой. Последнее время он все болен и потому раздражителен; сегодняшнее волнение может ему стоить жизни… — она остановилась и отерла набежавшую слезу.

София баварская была любима чехами; ее постоянное за них заступничество, расположение к Гусу и национальному делу создало ей такую прочную популярность, что, видя ее слезы, гнев Вока наполовину растаял.

— Боже упаси, чтобы ваши предчувствия оправдались, — поспешил он успокоить ее. — Король, надеюсь, поправится, а я никогда не забываю, что он подписал знаменательный указ 18-го января 1409 г., и потому не хочу таить против него злобы за нанесенное мне сегодня оскорбление. Но, как верноподданный вашего величества, считаю своим долгом предупредить, что совершившиеся в Праге событие требуют от короля величайшей осторожности, если он не хочет, чтобы они разрослись в страшную бурю!

— Увы! Я очень боюсь резких мер со стороны Вацлава, но сама теперь ничего не могу сделать, потому что, при своей болезненной подозрительности, он не доверяет даже мне.

— Переговорите с советниками его величества; может быть, король их послушает.

— Попробую действовать в этом смысле! Но скажите, граф, чем же кончились беспорядки в городе? Безумная вспышка Вацлава помешала вам кончить рассказ.

— Это не просто беспорядки, ваше величество: это почти восстание! Власть, дарованная католикам, и вызывающий образ действий, который довел их до поругания крови Христовой, возмутили народ и отныне он твердо решил с оружием в руках защищать свои вольности и веру. Когда я выезжал из города, ратуша была занята стражей из восставшего населения; было избрано четверо военачальников, и они образовали временное правительство, а все жители, под угрозой смерти или изгнания, были призваны к оружию. Вы понимаете, что главари движения не отважились бы на подобные меры, если бы не нашли поддержки в других городах, а равно и в крестьянстве всего королевства!