Пасынки отца народов. Квадрология. Книга третья. Какого цвета любовь? - Валида Будакиду

Сёме в институте не понравилось. Палочная дисциплина, со вставанием в семь утра, чтоб в восемь пятнадцать быть на занятиях, его раздражала. Там день даже ранней осенью начинался прохладной свежестью. Гораздо приятней было лежать под казённым одеялом в тёплой общаге, потом часов в двенадцать сесть в странном оцепенении на краешек кровати; посидеть так минут десять-пятнадцать, каждый раз как бы задавая себе вопрос: «Где это я? И как же меня угораздило?!»

Неторопливо сунув ноги в тапочки, вяло в одних трусах прошаркать в туалет, распугивая по дороге припозднившихся студенток, заскочивших в комнату на секунду что-то взять. В коридоре обычно было зябко, поэтому умываться было лень. Душевая являла довольно узкий и вечно мокрый закуток. Не было ванны, не было такого размаха, как дома, поэтому Сёма вскоре перестал посещать и душевую кабинку, просто изредка менял нижнее белье. Прежде чем заменить грязные носки на более свежие, легонько потёртые стиральным мылом, он плотно прижимал их к лицу, внимательно внюхиваясь, чтоб убедиться: не рано ли их кидать под кровать, или денёчек-другой можно ещё поносить? И самое главное, не было папы! Папа, пока Сёма жил в Городе, купал его до окончания выпускных школьных экзаменов. Издав какой-то специфический звук, означающий у него приятное ощущение, папа гак и продолжал говорить:

Х-э! Удаволствие палу чаю! – и тёр сыну спинку, ножки…

Самому Сёме купаться было лень. Он и не стал себя утомлять лишними заморочками в виде водных процедур. Только иногда мыл ноги, это уж тогда, когда духан становился невыносимым. Применение любого вида косметики, кроме хозяйственного мыла, для Сёмы было проявлением педерастии, то есть он понимал, что настоящий мужчина никакими дезодорантами и одеколонами пользоваться не может, «это всё придумал Черчилль в восемнадцатом году»! После нелепой процедуры с хозяйственным мылом и поллитровой банкой воды, называемой «бритьём», кожа на его лице становилась похожей на серую наждачную бумагу. Сёма прочно взял за основу жизни слова папы, которого если бы кто-то захотел бы убить, надо было всего-то сбрызнуть одеколоном и надеть на шею галстук. Папа смешно рвал его на себе какими-то спазматическими движениями, как если б это была удавка с виселицы, и неистово кричал:

– Нэт! Нэт! Нэ надо этот!

Папа даже не поздоровался бы с человеком, от которого пахло не так, как должно пахнуть от «настоящего» мужчины. Потому, что это «с гидно».

«Заговоривший с еретиком сам еретик!»

То ли от лени, то ли от скуки, то ли и от того и от другого, Семён сперва перестал мыться, потом ходить на лекции, потом и на практические занятия. Он весь день то лежал в общаге перед телевизором, то, опять же лёжа, медленно перебирал струны на гитаре из соседней комнаты. Когда уж сильно одолев&п голод, он мог сходить в институтскую столовку. Уж тут он себе отказывать не хотел! На первое – борщ, на второе – двойная порция пельменей со сметаной, двухсотграммовый гранёный стакан сметаны с сахаром, компот с пирожным. Уже после Нового года Семёна было очень трудно узнать. Из члена сборной союза по плаванью он превратился в нечто аморфное, начинающее лысеть.

Обзавестись друзья ми тоже не получилось. В его понятии ровесники были очень легкомысленными и скучными. Их плебейские интересы страшно раздражали Сёму и действовали на нервы. Что за кайф: куда-то вечно бежать, где-нибудь вмазать, потом зарулить на дискотеку и скакать там до у тра как козлы?! Или попереться куда-нибудь на шашлык в лес? Опять включить музой и скакать до утра как козлы? Нет, в его родном Городе любили принять на грудь, но мужчины чинно сидели, вели бесконечно долгие, неторопливые беседы. Беседы были неимоверно содержательными и умными, абсолютно всегда заканчивались выяснением отношений и большой дракой. Застолья продолжались не одни сутки, обычно на третий день пили уже из рогов, копыт, цветочных ваз, туфлей, но никто не скакал! Пили с достоинством и без женщин! А это что за глупости: девочки сидят вперемешку с парнями на траве, без всякого стеснения едят, пьют, болтают без умолку, ржут как ненормальные. Они могут влезть в разговор, перебить, даже когда их никто не спрашивает. Они, конечно, симпатичные, но своего места не знают. Когда Сёма впервые увидел на своей будущей сокурснице мини-юбку, он чуть не вызвал наряд милиции, чтоб предупредить смертоубийство!

Эти одногруппники, однокурсники в промежутках между студенческим беспределом ухитрялись ещё и ходить на занятия, сдавать зачёты и коллоквиумы!

До первой же сессии Семёна за многочисленные пропуски и отсутствие зачётов не допустили. До апреля он делал вялые попытки что-либо изменить, но в середине апреля ег о отчислили за неуспеваемость. Однако Сёму эго не очень огорчило! С некоторых пор жизнь его стала насыщенной и полноводной! Он встретил Её!

Общежития политеха стояли практически на самом конце города, и из окон открывался вид на бескрайний заснеженный простор. Это было красиво, но нудно. Расчищенная проезжая часть дороги ночью снова замерзала и казалась зеркально гладкой в свете неоновых ламп. Прохожих здесь практически не было, если только какой заблудший пьяный не сбивался с пути и шёл не в ту с торону, громко напевая про малиновку. Общага была тем конечным пунктом, за которым, казалось, закапчивается жизнь и именно за домами открывается конец света.

Однажды Сёма заметил в окно одинокую, высокую фигурку в джинсах и куртке с капюшоном, неловко уворачивающуюся от порывов ледяного ветра. Она то и дело поправляла на голове вязаную шапочку и хлопала в ладоши, стараясь согреться. Когда Сёма её увидел впервые, то подумал, что это какая-то «испорченная» собралась искать приключения за чертой города, потому что дорога выводит прямо на шоссе. Он не сразу заметил огромную немецкую овчарку, спущенную с поводка и перебегающую от столба к столбу нервными, мелкими перебежками. Внезапно Семён ощутил острую жалость к худенькой, мёрзнущей под хлопьями снега девушке. И такой внутренней гармонией и бескомпромиссно принятым одиночеством повеяло от этого почти детского капюшона с опушкой, что Сёма не удержался и на глаза его навернули слёзы. «Кто она, эта таинственная незнакомка, такая же одинокая, как я? А живёт она одна, несомненно, потому что если б у неё кто-то был, он бы ни за что не позволил девушке в такую погоду на пустыре выгуливать собаку!»

Высокая девушка в джинсах, заправленных в сапоги, появлялась по вечерам на ночном перекрёстке каждый раз в одно и то же время. И каждый раз Семён с интересом наблюдал за ней, согревая стекло своим горячим дыханием. Через несколько дней он уже с полудня ждал вечера, чтоб прильнуть к окну. Однажды ему показалось, что девушка его заметила. Сёма резко отпрянул и выключил свет. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Он испугался ещё больше: оно стучит так громко, что девушка может услышать!

На следующий день в то же самое время Сёма осторожно на цыпочках подошёл к окну. Тёмная комната с плотно задёрнутой занавеской не должна была его выдать…

Она уже была там…

Сёме показалось – девушка почувствовала, что он из темноты снова наблюдает за ней. Он взглянул на неё в упор. Их взгляды встретились – её из-под нежно-розовой вязаной шапочки и его, сквозь дырочки в больших цветах тюлевой занавески. Она засмеялась и помахала ему. Тут к ней подбежала огромная немецкая овчарка и девушка, нагнувшись, сняла рукавицу и стала ласково пальцем щекотать ей за ухом.

Весь следующий день Семён не мог сосредоточиться. Прошлой ночью он почувствовал, что их души созданы друг для друга. Иначе как бы она из сотен окон общаги заметила только его?! Как нашла его взгляд своими глазами и улыбнулась ему?!

Все действия Семёна, все помыслы были обращены только к ней – таинственной и нежной незнакомке, такой одинокой и слабой среди обледенелых многоэтажек, такой тоненькой и хрупкой в этом враждебном ей мире! То, что мир враждебен, Сёма не сомневался ни на секунду! Разве он сам не в нём живёт?! Разве он не видит, что все вокруг дешёвки, которые его не понимают, не ценят. Они не стоят его ногтя, как говорил папа, и в то же время всеми силами хотят ему продемонстрировать, что в нём, Семёне, ни капли не нуждаются! Сёма знает – всё это из зависти, им никогда не стать такими, как он. У него «математическая голова», он хорошо играет на гитаре, а они не хотят его слушать. Он прекрасный спортсмен, и никакой роли не играет, что он сейчас не тренируется. Они обязаны уважать его бывшие заслуги! Этим врождённым алкоголикам и порочным девкам по своей тупости и расхлябанности просто не понять, какой у него глубокий внутренний мир. А она на расстоянии в несколько десятков метров всё поняла!

Сёма, вновь не зажигая света, подошёл к окну.

Она была там. Худенькая сутулая фигурка на ледяном ветру…

«Несколько десятков метров! Всего несколько десятков метров отделяют меня от прекрасной незнакомки! – эта мысль поразила Сёму как молния. – Так ведь нет ничего проще, как спуститься и заговорить с ней!» – он одним движением сунул ноги в полусапожки, рванул с вешалки пальто и выскочил в коридор.