Старый дом (сборник) - Геннадий Красильников

— Что ж, если надо, поезжай, Олексан. А на чем доберешься?

— Председатель свою машину дает. Да дело не в этом, Глаша… В колхозе сейчас дела идут неважно, счет в банке закрыт, в кассе ни копейки. А коленчатый вал надо получить во что бы то ни стало, он нам позарез нужен. Может, ты на время ссудишь своих денег? Понимаешь, я ребят обнадежил, что деньги будут. А, Глаша?

В первую минуту Глаша растерялась, — настолько неожиданной была просьба Олексана. Она молча отвела взгляд, а кто-то внутри принялся торопливо ехидно нашептывать ей: "Вот так, просто отдашь свои кровные деньги? Дурой будешь, после пожалеешь! Какое твое дело до ихнего коленчатого вала? Вспомни, как бережливо копила ты деньги, откладывала из каждой получки, чтобы купить в акташском раймаге давно приглянувшееся пальто! Неужели теперь откажешься? Ду-у-ра, коленчатый вал на себя не наденешь! Сейчас самое время, чтоб нарядно одеваться, а потом состаришься — и не нужно будет. А Олексан, разве он не хочет видеть свою жену красиво одетой? Совсем помешался на каком-то коленчатом вале… Должно быть, эта железная штука ему дороже, чем ты!"

Все эти мысли пронеслись в Глашиной голове торопливым и тревожным вихрем. Но вслух она сказала другое:

— А как же, Олексан… ведь нам тоже на что-то надо жить? Если отдать деньги, еще неизвестно, когда вернут. Отдашь руками, а искать придется ногами… Наверное, найдутся другие, у кого можно занять. Почему обязательно должны мы? И потом…

Олексан перебил жену, в голосе его послышались нетерпеливые нотки:

— Деньги в колхозе будут, может быть, завтра же будут! А мне они нужны сегодня, потому что завтра рано утром надо выезжать, понимаешь? И, кроме того, я пообещал ребятам!

Глаша снова отвела глаза, не в силах выдержать настойчивого взгляда мужа. "Да, да, понимаю, Олексан… Но как же так, с бухты-барахты я отдам неизвестно кому свои деньги?.. Во сне я уже видела себя в том нарядном, красиво сшитом пальто. Такого в Акагурте пока никто не носит. Представляю, как станут завидовать учительницы из нашей школы! Как ты не хочешь понять такой простой вещи, что каждая женщина хочет быть одетой лучше других! Ой, Олексан, ты душой болеешь за свою работу и не хочешь знать о моих мечтах?"

— Ну, так как же, Глаша? Пойми, ведь мы просим взаймы, и не для чужого дяди — для своего же колхоза! На днях поступят деньги за сданное мясо, и колхоз рассчитается с тобой. А сегодня, как нарочно, на счету нет ни рубля: все деньги списали РТС за ремонт…

Опустив голову и не глядя на Олексана, Глаша дрожащим голосом взмолилась:

— Ой, Олексан, зачем ты меня неволишь? Я хотела кое-что для семьи купить… Разве мы с тобой виноваты, что у вас там нет денег!

При последних словах Глаши Олексан вскочил и, с трудом сдерживаясь, сквозь зубы процедил:

— Значит, не дашь? Нет? Н-ну, говори сразу!

Готовая вот-вот заплакать, Глаша скривила губы, в отчаянии проговорила:

— Олекса-а-ан, пожалей меня! Не могу я, слышишь, не могу!

Олексан рывком шагнул к ней, взмахнул рукой, точно готовясь ударить. Глаша закрыла лицо руками и вся сжалась. Олексан сгреб в кучу Глашино шитье, швырнул на пол.

— Эх, ты… Не зря говорят, что отец твой из-за своего дерьма готов удавиться! И ты туда же!

Глаша жалобно вскрикнула. В этот момент из-за перегородки выбежала мать. Пока сын ужинал, Зоя задремала на широкой лавке и не слышала разговора сына с невесткой. Ее разбудил Глашин крик. Зоя бросилась к сыну.

Сын угрюмо покосился на ее искаженное гневом лицо, молча отвернулся и отошел к окну. Зоя подсела к невестке и, поглаживая ее по спине, принялась успокаивать:

— Осто, осто, и когда вы успели рассориться, чего не поделили? При нашем достатке жить да жить бы в добром согласии, душа в душу, а вы…

Почувствовав поддержку, Глаша осмелела. Глотая слезы, принялась торопливо выкладывать перед ней свою обиду:

— Олексан просит у меня денег… Колхозу, видишь ли, деньги понадобились… А я не для них копила! Ой, сердце мое, что же мне теперь делать?

Не оборачиваясь, Олексан через плечо зло бросил:

— Чего заскулила? Силком, что ли, отбирают!

Глаша поняла: теперь отступать поздно. Вкладывая в слова всю свою обиду и горечь, она со слезами в голосе стала выкрикивать в спину мужу:

— Деньги мои, что хочу, то и делаю! Небось без работы не сижу, сама зарабатываю! Тебе, конечно, легко: придешь с работы — еда на столе, одежда постирана. На готовом-то легко прокатываться! А спросил хоть раз, откуда все это берется? То-то, молчишь? Думаешь, нам все это само в руки идет? Не-ет, милый, ошибаешься глубоко!

О пальто она уже больше не заговаривала, а неожиданно даже для себя нашла теперь другое, "веское" объяснение:

— Мы, вон, собираемся купить пару поросят, иначе на зиму без мяса останемся. А как же ты думал? Да маме твоей обновка нужна, об этом ты хоть раз задумался? То-то, что нет! Да налогу двадцать рублей, да страховки… И тебе кое-что надо купить, вон, рубахи все износились. Посчитай-ка, сколько денег потребуется, а он… пристал, дай да дай!

Глаша снова принялась энергично всхлипыват Олексана так и подмывало обрезать жену: "Врешь, не одна ты в этом доме работаешь, зря ты прибедняешься!" Но он промолчал.

Видя, что сын не отвечает, Зоя тоже принялась вразумлять его:

— Э-э, сынок, сынок, люди завидуют нашей жизни, а ты своими руками рушишь свое счастье! Дом наш — полная чаша, чего же тебе надобно? Правду жена говорит: о доме, о хозяйстве ты и думать забыл, одно на уме, что колхоз да бригада, бригада да колхоз! Людям сделаешь добро, а сам, гляди, как бы с сумой не пошел! Колхоз большой, на него не напасешься…

Олексан не дал ей договорить:

— Отдадут, все до копейки отдадут, дай срок! Раз есть что получить, значит, отдадут сполна! К чему этот разговор? А тебе все мало, готова в дне глотки хватать!

— Осто, Олексан, это про родную-то мать! Господи, дожила, от сына такое слышу… Да ты и мальчишкой не очень-то о родителях заботился, готов был последнее чужим отдать… Делан, как знаешь, только от Глаши отступись, не требуй с нее!

Олексан молчал. Он понимал, что он, только он прав. Но как, как им доказать…

Около полуночи электролампа трижды мигнула: электрик на станции поторапливал акагуртцев, чтоб не очень засиживались, завтра рано на работу. Неслышно ступая, Глаша принялась готовить постель. Олексан искоса поглядывал в ее сторону. Его раздражало то, что она как-то особенно бережно и, казалось, даже с нежностью разбирает свою постель. С нежностью сняла с пышных, набитых отборным гусиным пухом (подарок матери к свадьбе) подушек кружевную накидку, аккуратно свернула и отложила в сторонку. Затем осторожно, точно боясь причинить боль, взялась за голубое шелковое покрывало, сложила его вчетверо и повесила на спинку стула. Потом наступила очередь кружевного подзора, затем еще и еще чего-то… Все вещи чистенькие, гладенькие, мягкие, к ним даже боязно притронуться, Олексану порой начинало казаться, что они исполнены к нему скрытой вражды. В первое время после женитьбы он с опаской и со смущением ложился на эту постель. К тому же и Глаша ревниво предупреждала его: "Олексан, не мни белье, оно недавно выглажено… Олексан, поправь занавесочку!" Его это бесило! Но, с другой стороны, и Глаша тоже права: кому не хочется жить в чистоте? Ей, конечно, очень приятно, когда акагуртские женщины, зайдя к Кабышевым по какому-нибудь пустячному поводу, восхищенно всплескивали руками: "Осто-о, к вам зайдешь и обратную дорогу забудешь! Ой, и кто это у вас мастерица вышивать такие наволочки?" Глаша рада похвале, на лице у нее от удовольствия вспыхивает румянец, но она не выказывает это и нарочито равнодушно объясняет: "Ах, эти… Эти я вышивала еще в девушках. Не особенно удачные узоры получились…"

Глаша бесшумно разделась и легла. Олексан про себя отметил: легла лицом к стене, значит, не прошла у нее обида. Ну вот, теперь неделю, а может, и больше они будут дуться друг на друга. Такое уже случалось, и Олексан хорошо знает, как это тяжело! А отчего все это бывает? Что мешает жить им дружно, или, как говорит мать, "в мире и согласии"? Всего второй год они вместе, а уже такого наговорили друг другу! Отчего? Ведь Глаша много училась, в Акагурте все ее знают, завидев на улице молодую учительницу, уважительно здороваются первыми. На людях она — учительница, уважаемый человек в деревне, а дома совсем другая, будто подменивают ее. Можно подумать, что в ней уживаются две души: одна для улицы, другая — для дома. А разве может такое быть? Однажды ее попросили прочитать для колхозников какую-то лекцию. Глаша долго рылась в книгах, газетах, что-то выписывала на бумажки. Лекцию она прочитала, но потом в сердцах пожаловалась свекровке: "На лешего нужна мне ихняя лекция! Сколько времени зря потратила. А не сделать тоже нельзя — в школе учителя волком начнут смотреть, а то даже и учебные часы сбавят…"