Трое из навигацкой школы (Гардемарины, вперед - 1) - Нина Соротокина

- Вот, ваше сиятельство... Полз... Должно разбойник, а, может, и того хуже - шпион.

Голоса доносились издалека, словно Алексей нырнул на самое дно реки, а люди на берегу бормочут, гудят неясно. Потом он почувствовал дурноту и медленно всплыл.

- Развяжите его, - раздался спокойный властный голос. Алексей, не открывая глаз, покорно позволил вертеть свое тело, но когда цепкая, бесцеремонная рука гайдука полезла за пазуху и потянула за привязанный к нательному кресту документ, он быстро и безошибочно поймал эту руку и сдавил изо всех сил. Удар! - И он опять, не ощущая боли, стал тонуть, как вдруг мысль, спокойная и ясная: "Вот ты и у князя, гардемарин! " - остановила дальнейшее погружение.

- Перестаньте его бить. Он совсем мальчишка. Где я видел лицо?

- Дак ведь больно, ваше сиятельство! Кровь же идет! Он мне, шельма, жилу прокусил. Еще улыбается!

Алексей действительно улыбался, потом с трудом разлепил губы:

- Ваше сиятельство, князь Черкасский, меня привела в ваш дом любовь. А бумага на груди - мой пропуск.

"Как хорошо, я у князя... Только почему меня так качает? Словно на волне... "

- Посадите его в кресло. Нашатырь к носу. Надо же так исколошматить мальчишку? А бумагу давайте сюда. Про какой пропуск он бормочет? - Князь развернул сложенную вчетверо бумагу. - Господи, что это?..

Это полное изумление и даже испуга восклицание окончательно вернуло Алексея к действительности.

- Сергей, вина! - обратился князь к лакею. - Это его подбодрит. Что ты делал в моем парке, юноша? И откуда у тебя мое послание.

- Сложными путями, ваше сиятельство, попал ко мне в руки этот документ. Его похитили из личного архива вице-канцлера.

- Бестужева? - с удивлением переспросил князь. - А при чем здесь любовь?

Алексей начал говорить увлеченно и торопливо, боясь, что князю наскучит слушать. Вначале он представился, даже низко поклонился, не вставая с кресла. Рассказ свой он начал с описания встречи в охотничьем особняке. Он поведал и про Анну Гавриловну, и про ее дочь, объяснил, как и зачем попал на половину Аглаи Назаровны, но когда наконец дошло до того, чтобы назвать истинную причину и освятить именем Софьи свой невероятный рассказ, ор смешался и умолк.

- Все это весьма интересно, - задумчиво проговорил князь, - но при чем здесь я.

- Я пришел просить вас о помощи дворянину Георгию Зотову. В глазах князя, черных, по-монгольски разрезанных, промелькнуло что-то диковатое, свирепое, но потом выражение усталости и какой-то изнуренной печали приглушило этот внезапный всплеск.

- Зотову уже не нужна моя помощь.,

- Он умер? - скорее утвердительно, чем вопросительно, прошептал Алексей. - Когда?

- Два года назад, в Верховенском остроге под Иркутском.

- Но у Зотова осталась дочь, ваше сиятельство. В прошлом году умерла ее мать, и Софье грозит монастырь. За девушку некому заступиться.

- Монастырь! - закричал князь так гневно, что Алексей забыл про боль в голове, вскочил на ноги и вытянулся перед князем, словно был в чем-то виноват. - В наше время девице опять грозят монастырем?

Черкасский с трудом встал, оттолкнул кресло и быстро заходил по кабинету. Восемь шагов в одну сторону, восемь в другую. Он хромал, и его припадающая на левую ногу фигура нелепо раскачивалась, как сбившийся с ритма маятник, фразы, отрывочные, рубленые, подтвержденные решительным взмахом руки, словно подгоняли его ходьбу. Слова о доносах и предательстве сыпались на Алешу, как неприятельские ядра на палубу корабля.

- Сейчас кого ни спроси - Красный Милашевич предал! Он, мол, негодяй, клятвопреступник. А что Милашевич? Пешка, вздорный человек. Его страсть ослепила. Ты вот тоже говоришь - любовь! Она так хороша была - фрейлина Ева. О, боже мой... Что о Милашевиче вспоминать? Он от Бога уже получил по заслугам. Главный-то разрушитель - Бестужев. Это я еще тогда понял. На меня он зла не имел и до смоленской шляхты ему дела не было. Но возжаждал власти! А хочешь служить России - выслужись перед Бироном. Сейчас Бестужев вице-канцлер и боится об этом вспоминать. Недаром все мое послание держал он в тайне. Но я напомню... Документик-то на руках! А, может, и не напомню. Зачем? Пошевелишь мозгами, так и выходит, что не очень-то Бестужев виноват. Кто в России более всех повинен в пытках да казнях? Рабский дух - вот кто. Он-то и рождает шпионов и доносчиков всех мастей. А чем больше шпионов и доносчиков, тем крепче рабский дух. Каков круговорот? Черкасский вдруг умолк и без сил свалился в кресло:

- Помоги, курсант, болит, проклятая. В камере застудил. Алексей подбежал к князю и проворно подсунул под левую ногу обитую войлоком скамеечку.

- Так, хорошо. Теперь дай вина. Полней наливай. Я помогу дочери Зотова. Софья ее зовут? А почему ты просишь за нее?

- Она моя невеста, - еле слышно прошептал Алеша.

- Ах да, любовь. Хорошая партия. - Князь выпил вино, отер губы и поморщился, словно от вина остался горький привкус. - И приданое богатое могила матери, каторжник отец, у которого и могилы не сыскать. И послание это - тоже приданое. Мы его вместе с Зотовым сочинили. Слог у него был легкий. Больше всего любил в шахматы играть, все меня обыгрывал. Вот и доигрался до каторги. Человек он был богатый, но родословную имел не ветвистую. Потому я жив, а он умер, заступиться было некому. Заговор наш был игрушечный, да наказали по-настоящему. А кто за эти ужасы платить должен? Милашевич казнен, Бестужев высоко, до него не допрыгнешь. Но у меня есть для тебя подарок. Хочешь отомстить за свою невесту?

- Да1 - воскликнул Алексей пылко. - Что я должен делать?

- Поступай, как найдешь нужным. Слушай. Написали мы с Зотовым послание, и шляхта его подтвердила. А дальше дела так разворачивались. Милашевич был еще на пути в Киль, только задумал предательство, а Тайной канцелярии было уже все известно. Был человечек, небольшой, тихий, отцом моим обласканный. Считали верным. Но подвела его привычка. Рабский дух... Крикнул он сам себе "слово и дело", да и отнес списки смоленских шляхтичей куда следует, фамилия Зотова в этом списке стояла одна из первых. Доноситель хорошо знал отца невесты твоей и не любил. Оба они друг друга не любили.

- Где этот человек? - нетерпеливо крикнул Алексей.

- Он ждет тебя.

- Владеет ли он шпагой?

- Шпа-а-гой? - переспросил князь, словно не понимая. - Ты хочешь с ним драться на шпагах? Впрочем, воля твоя. Шпаги на полке в футляре. Нашел? Ну что ж... Пошли.

Черкасский осторожно опустил на пол левую ногу, рывком встал и, почти не хромая, подошел к простенку между двумя книжными шкафами. Неуловимое движение рукой, и деревянная панель открылась куда-то в темноту.

- Иди. Там лестница. Внизу дверь. Вот ключ. Помни, я разрешаю тебе оставить одну шпагу у входа.

- Сударь, - проговорил Алексей укоризненно.

- Таких давить надо! - закричал князь свирепо. - Ладно. Поступай с ним как хочешь. Этот человек тоже приданое твоей невесты.

Алексей стал ощупью спускаться по лестнице. Было слышно, как князь ходит по кабинету - восемь шагов к окну, поворот, восемь шагов до середины кабинета, поворот... Видно, на всю жизнь остался он пленником каменной, тесной, тухло-промозглой камеры, длину которой пересчитал бессчетное количество раз, шагая из угла в угол.

Ключ сразу попал в замочную скважину. О, как ненавидел Алексей того, кто стоял сейчас за этой дверью. Будь он проклят! Пусть он будет великан, Голиаф, пусть он будет коварен, силен, искусен в шпажной борьбе. Он победит его и убьет, во имя правды!

- Защищайся, мерзавец! - Алексей с силой распахнул дверь, не глядя, швырнул вперед шпагу и непроизвольно зажмурился от яркого света.

Подземелье светилось от множества лампад. На вбитых в стену крюках, предназначенных для окороков и прочей домашней снеди, висели иконы, но ни на одной из них не было всепрощающего лика Богородицы. На полу стояли зажженные свечи. Нигде ни стола, ни лежанки.

В углу под иконой скрючившись сидел человек. Медленно повернул он бородатое лицо, и на Алексея глянули красные глаза штыкюнкера Котова. Видно было, что он узнал своего недавнего врага и ничуть не удивился этой встрече. Он долго и внимательно рассматривал Алексея. Вдруг его фигура распласталась на каменном полу, и он пополз к двери.

- Прости, черт попутал. Прости Христа ради... - услышал Алексей такой знакомый и чужой голос.

Своды гулко откликнулись на его мольбу, и эхо заметалось от стены к стене, от иконы к иконе.

Алексей медленно опустил шпагу. Он смотрел на Котова в оцепенении, и страшно ему было оттого, что Котов приближается, что этот жалкий человек сделает сейчас что-то совсем не то, что нужно от него Алексею.

- Прости меня жалкого, - скулили и хныкали стены. - Черт попутал...

В этом "прости" не было и тени раскаяния, а только заученность потерявшей смысл фразы и тупая усталость, а уничижительная поза была не более чем покорно разыгранным спектаклем.

"Это ужасно... Это мерзко! Зачем это лицедейство? Ведь он ничего не понял, не устыдился. Видно, непосилен для его мозгов труд уразуметь, что писать доносы - грешно. Даже Иуда понял, что он предатель, а этот... нет. Он словно сочувствия к себе выпрашивает. Бедный ты бедный, скудоумный рабский дух. Не приближайся ко мне... "