Первая мировая. Убийство, развязавшее войну - Грег Кинг

До наступления ночи гробы шесть часов простояли в пустой часовне, с перерывом для посещения только Софии, Макса и Эрнста, которым наконец-то разрешили проститься с родителями после того, как панихида закончилась и все официальные лица ушли. В десять часов вечера унтер-офицеры вынесли гробы к Schweizerhof, где их ожидали траурные катафалки, а священники вознесли последние благословения. Слуги, держащие фонари, придворные, офицеры из кавалерийской дивизии и лейб-гвардейцы снова сопровождали траурную процессию по улицам города. И опять же никто из высших офицеров армии и военно-морского флота не провожал в последний путь их генерал-инспектора. И снова ломая сложившуюся традицию, Монтенуово распорядился, чтобы по маршруту траурного кортежа не звонили колокола и не было остановок в церквах, мимо которых следовала траурная процессия. Монтенуово также запретил во время этого шествия отдавать положенные военные почести, так как София была не вправе их удостоиться. Узнав об этом, эрцгерцог Карл снова пошел ходатайствовать перед императором. Франц Иосиф разрешил простым солдатам Венского гарнизона выстроиться на улицах по маршруту движения процессии, но только с разрешения командования.

Чтобы это шествие не выглядело излишне торжественным, Монтенуово попросил камергеров двора, тайных советников, высокопоставленных придворных и рыцарей ордена Золотого руна не присоединяться к траурному кортежу, пока он не прибудет на вокзал. Это низкое распоряжение вызвало открытое неповиновение, «беспрецедентное нарушение» «недалекого» протокола, предложенного лордом-камергером. Когда катафалки покинули Хофбург, к кортежу присоединились сотни аристократов — Фуггеры и Гогенлоэ, Кински и Фюрстенберги, Лобковичи и Лихтенштейны, оказывая последнюю почесть погибшим и являя собой молчаливый упрек Монтенуово. Британский посол де Бунзен с глубоким удовлетворением отнесся к происходящему, отмечая, что «сложно было сделать что-то лучшее, чтобы подчеркнуть важность происходящего, чем то, что произошло прошлой ночью». Пока они шли в траурной процессии, вспоминал Маргутти, «многие из них отпускали нелестные замечания не только о князе Монтенуово, но также, хотя и в завуалированной форме, о старом императоре».

Возмущение сокращением траурных церемоний, утверждал один автор, было лишь среди небольшого числа слуг покойного эрцгерцога и его «чрезмерно впечатлительных друзей». Но газеты и общественное мнение нельзя было отнести к числу «чрезмерно впечатлительных друзей» Франца Фердинанда. Слишком много людей самых разных политических убеждений высказывали подобные мнения. Как писал один дипломат, люди перешептывались, что «в императорской семье не оказывают уважения даже мертвым. Ее ненависть преследует своих жертв даже за пределами могилы». «Я был возмущен, — писал принц Людвиг Виндишгрец, — что каждое ничтожество может теперь пнуть мертвого льва ногой». «Было общее чувство негодования, — писал Айзенменгер, — вызванное тем отношением, которое проявлял лорд-камергер к умершему». Евгений Кеттерл, личный камердинер императора, отмечал, что траурные церемонии в Вене справедливо «вызвали гнев и возмущение». Маргутти считал, что император «допустил серьезную ошибку», урезав «пышность погребальных обрядов до минимума». Даже британский посол сообщал, что было трудно понять такое сокращение погребальных церемоний и о «повсеместно распространенном недовольстве» этой ситуацией. «Сложно поверить в то, — писал он, — что такой порядок был обусловлен недостаточно высоким статусом погибших». Возможно, уменьшение времени траурного ритуала было произведено необходимостью сохранения здоровья императора, продолжал посол, чтобы избежать его переутомления после того, как он только вернулся с отдыха в Ишле. «Что же касается церемониала, — как заверили посла, — все старые традиции были соблюдены».

Де Бунзен находился в Вене всего шесть месяцев, и его незнание ритуалов нельзя ставить ему в вину, как можно понять и оскорбленные чувства тех, кто разбирался в традициях Габсбургов. Возмущение общественности было так велико, что Франц Иосиф решился на беспрецедентный шаг, публично защитив Монтенуово со страниц Wiener Zeitung. Принц, утверждал император, «полностью оправдал» его доверие. Организация похорон эрцгерцога, осуществленная согласно указаниям императора, продемонстрировала со стороны Монтенуово «великую и бескорыстную преданность Мне и Моему Дому» и стала очередным примером его «блестящей и верной службы». Но ни слова не было сказано о том болезненном впечатлении, которое осталось у людей после венской похоронной церемонии.

Мстительность Монтенуово распространилась и за пределы столицы. «Я доставлю их тела вам на вокзал, к грузовому вагону поезда, — грубо сказал он Никичу-Булле, — а что с ними делать потом — это ваша забота». Монтенуово полностью дистанцировался от человека, которого он презирал при его жизни, и женщины, к которой он не имел ничего, кроме вражды. Он даже настаивал на том, чтобы София, Макс и Эрнст оплатили доставку тел их родителей в Артштеттен. Только после того как кто-то пожаловался Францу Иосифу на такую подлость, тот приказал своему лорду-камергеру оплатить эти расходы.

Чтобы организовать похороны, бывшие сотрудники Франца Фердинанда обратились в венское муниципальное похоронное бюро. Провожаемые взглядами племянника Франца Фердинанда Карла и других эрцгерцогов, унтер-офицеры пронесли гробы через Вестбанхоф. Железнодорожный вагон, который должен был доставить их тела в Артштеттен, оказался обычным грузовым вагоном, в спешке обтянутым черным крепом слугами Франца Фердинанда (Монтенуово отказался предоставить специальный транспорт). Вагон был прицеплен к обычному поезду. В 22.40 он отправился в путь, быстро скрывшись в молоке тумана, наползающего из бассейна Дуная.

Уже наступало утро, когда поезд прибыл на железнодорожную станцию в Пёхларне. Местная полиция и пожарные команды, духовенство, члены ветеранских ассамблей собрались на станции, но внезапно начавшийся ливень сделал невозможным проведение короткого молебна на площади, как планировалось изначально. Кто-то принес цветы с поезда, и зал станции был спешно украшен. В него занесли гробы, и в наполненном людьми зале прошел краткий молебен по погибшим. Когда все завершилось, двенадцать унтер-офицеров из 4-го драгунского и 7-го уланского лейб-гвардейского полков вынесли гробы в ненастную ночь и погрузили их на два черных катафалка, предоставленные венским похоронным бюро. Хотя было почти два часа ночи, жители города выстроились вдоль улиц, чтобы отдать последний долг усопшим; сильный ветер развевал черные траурные ленты, висевшие на фасадах домов, а тени, отбрасываемые светильниками, складывались под всполохами молний, освещавших небо, в пугающие фигуры.