Тэсс из рода дЭрбервиллей - Томас Гарди

Вечером накануне отъезда сумерки спустились рано, потому что небо было затянуто облаками и моросил дождь. Это был их последний день в деревне, где они родились и выросли, и миссис Дарбейфилд, захватив Лизу Лу с Абрэхэмом, пошла попрощаться с друзьями, а Тэсс осталась сторожить дом.

Встав на колени на широком подоконнике, она прижалась головой к стеклу, с наружной стороны которого потоками стекала дождевая вода. Она смотрела на паутину, которая трепетала от легкого сквозняка, — должно быть, паук давным-давно умер с голоду, потому что по неведению сплел ее в углу, куда не залетала ни одна муха. Думала она о бедственном положении семьи и себя считала виновницей. Если бы она не вернулась домой, матери и детям, пожалуй, позволили бы остаться здесь, потребовав только, чтобы они вносили арендную плату еженедельно. Однако ее возвращение было немедленно замечено особами влиятельными и высоконравственными; они видели, как она копалась на кладбище, с помощью скребка стараясь привести в порядок детскую могилку, почти сровнявшуюся с землей. Так они узнали, что она вернулась в родной дом; ее мать попрекнули за подобное «потворство греху», та, вспылив, наговорила лишнего, а под конец сказала, что может немедленно отсюда уехать; ее поймали на слове — и вот чем кончилось дело.

«Не нужно мне было возвращаться домой», — с горечью подумала Тэсс.

Эти мысли так поглотили ее, что она почти не обратила внимания на человека в белом макинтоше, который проезжал верхом по улице. Но увидел ее он сразу, так как она сидела у самого окна, и подъехал настолько близко, что лошадь его едва не смяла копытом узкую клумбу, тянувшуюся вдоль стены. Она заметила его только, когда он постучал рукояткой хлыста по раме. Дождь почти перестал, и, повинуясь его знаку, она открыла окно.

— Вы меня не видели? — спросил д'Эрбервилль.

— Я задумалась, — ответила она. — Я слышала, что кто-то едет, но мне почудилось, будто это экипаж. Я была словно во сне.

— А!.. Быть может, вы слышали стук д'эрбервилльской кареты? Вероятно, вы знаете эту легенду?

— Нет. Мой… Один человек хотел как-то рассказать мне ее, но не рассказал.

— Если вы подлинная д'Эрбервилль, то, пожалуй, и мне не следовало бы ее рассказывать. Я-то жалкая подделка, так что для меня это не имеет значения. Легенда довольно мрачная. Говорят, будто стук этой несуществующей кареты может услышать лишь тот, в чьих жилах течет кровь д'Эрбервиллей, — и для него это является дурным предзнаменованием. Это как-то связано с убийством, совершенным много веков тому назад одним из членов рода д'Эрбервиллей.

— Расскажите до конца, раз вы уже начали.

— Хорошо. Говорят, некий д'Эрбервилль похитил красавицу, а она пыталась выскочить из кареты, в которой он ее увозил; завязалась борьба, и он ее убил… или она его, я забыл, кто кого. Такова легенда… Но я вижу, что вся ваша домашняя утварь уложена. Уезжаете?

— Да, завтра… на благовещенье.

— Я об этом слыхал, но как-то не верилось, — очень уж неожиданно. Чем это вызвано?

— Со смертью отца кончилась аренда, и больше уж мы не можем здесь жить. Пожалуй, нам разрешили бы остаться и еженедельно вносить плату, если бы не я.

— Вы-то тут при чем?

— Я не… порядочная женщина.

Д'Эрбервилль вспыхнул.

— Какая гадость! Гнусные ханжи! Черт бы побрал их грязные душонки! — воскликнул он злобно. — Так вот почему вы уезжаете! Вас выгоняют?

— Не то что выгоняют, но раз они нам сказали, что скоро мы должны отсюда выбраться, то лучше уж уехать завтра, когда все переселяются; быть может, удастся устроиться.

— Куда вы едете?

— В Кингсбир. Мы наняли там комнаты. Матери покоя не дают отцовские предки, потому-то она и хочет ехать туда.

— Но как же ваша семья будет ютиться в маленькой квартирке, да еще в такой дыре, как этот городишко? Почему бы не переехать ко мне в Трэнтридж? После смерти матери на ферме почти не осталось птиц, но домик и сад уцелели. Комнаты можно за один день выбелить, и вашей матери будет там очень удобно, а детей я помещу в хорошую школу. Должен же я хоть что-нибудь для вас сделать!

— Но мы уже наняли комнаты в Кингсбире, — ответила она. — И мы можем там подождать…

— Подождать — кого? О, конечно, вашего почтенного супруга! Послушайте, Тэсс, мужчин я знаю и знаю причину вашего разрыва… Вот почему я уверен, что он никогда не вернется к вам. Допустим, я был вашим врагом, — теперь я ваш друг, даже если вы этому не верите. Переезжайте в мой коттедж. Мы разведем множество кур, и ваша мать будет прекрасно за ними ухаживать, а дети смогут ходить в школу.

Дыхание Тэсс все учащалось; наконец она сказала:

— Я не знаю, исполните ли вы все это. Ваши намерения могут измениться… и тогда мы… моя мать снова останется на улице.

— О нет! Если хотите, я вам выдам письменное обязательство. Подумайте об этом.

Тэсс покачала головой. Но д'Эрбервилль настаивал; редко случалось ей видеть его таким настойчивым. Он не желал примириться с отказом.

— Пожалуйста, сообщите вашей матери о моем предложении, — сказал он многозначительно. — Это ее дело решать, а не ваше. Я прикажу, чтобы завтра утром вымыли полы, побелили стены и затопили камины; к вечеру стены высохнут, так что вы можете ехать прямо туда. Помните, я буду вас ждать.

Снова Тэсс покачала головой; сердце ее сжималось от волнения. Она не могла смотреть в глаза д'Эрбервиллю.

— Помните, я должен искупить свою вину перед вами, — продолжал он. — И вдобавок вы меня излечили от этой религиозной мании. Я рад…

— Лучше бы вы не избавлялись от этой мании и вели бы себя так, как в те дни.

— Я рад, что мне представляется случай уплатить хотя бы часть долга. Завтра я буду ждать приезда вашей матери. Обещайте мне это сейчас, дайте руку, милая Тэсс, красавица моя!

Он понизил голос до шепота и просунул руку в полуоткрытое окно. Гневно сверкнув глазами, Тэсс захлопнула окно, прищемив ему руку.

— Черт побери! Как вы жестоки! — вскричал он, освобождая руку. — Нет! Я знаю, вы это сделали не нарочно. Итак, я буду ждать вас или хотя бы вашу мать и детей!

— Я не приеду, у меня много денег! — воскликнула она.

— Где они?

— У моего свекра! И мне стоит только попросить…

— Да, но вы не попросите, Тэсс; я вас знаю, ни за что не попросите, скорее умрете с голоду!

С этими словами он отъехал. На углу он встретил человека с ведром, наполненным краской, который спросил его, действительно ли он покинул своих братьев во Христе.

— Пошел к черту! — крикнул д'Эрбервилль.

Тэсс долго не двигалась с места, и вдруг в ней вспыхнуло возмущение перед свершившейся несправедливостью, и на глазах показались слезы. Даже муж ее, Энджел Клэр, и тот поступил с ней так же жестоко, как и остальные. Раньше никогда не решилась бы она так подумать, но ведь он действительно был жесток. Она могла поклясться в том, что никогда за всю свою жизнь она не хотела поступать дурно, и все-таки ей вынесли суровый приговор. Каковы бы ни были ее грехи, никогда не грешила она сознательно; почему же ее наказывали так упорно?

Порывисто схватила она первый попавшийся лист бумаги и быстро написала следующие строки:

«Ах, зачем ты так ужасно поступил со мной, Энджел? Я этого не заслуживаю. Я много об этом думала и знаю, что никогда, никогда не прощу тебя. Ты знаешь, что я не хотела причинить тебе зла, зачем же ты причинил мне такое зло? Ты жесток! Да, жесток! Я постараюсь забыть тебя. Ты был несправедлив ко мне с начала до конца! — Т.».

Она ждала, пока не показался почтальон, потом выбежала к нему и, передав письмо, снова заняла свой пост у окна.

Не все ли равно — послать ли нежное письмо или вот это? Разве уступит он мольбам? Ничто не изменилось, не произошло никакого нового события, которое заставило бы его изменить свои взгляды.

Стемнело, и только огонь в очаге освещал комнату. Двое старших детей ушли с матерью, четверо младших, в возрасте от трех с половиной до одиннадцати лет, одетые в черные платьица, собрались у очага и болтали. Наконец Тэсс, не зажигая свечи, подошла к ним.

— Милые мои, сегодня мы последнюю ночь будем спать здесь — в доме, где родились, — быстро сказала она. — Подумайте-ка об этом.

Они притихли. Впечатлительные, как все дети, они готовы были расплакаться теперь, когда ее слова вызвали у них представление о бесповоротном конце, хотя весь день они радовались, что переедут на новое место. Тэсс заговорила а другом.

— Спойте мне песенку, — сказала она.

— Что же нам спеть?

— Что хотите, мне все равно.

Минутное молчание было нарушено слабым голоском, к которому присоединился второй, третий, четвертый, они запели гимн, заученный в воскресной школе:

Здесь терпим мы муку и боль,Здесь, встретясь, должны мы расстаться;Но в раю не бывает разлуки.

Все четверо пели равнодушно — так, как будто этот вопрос был решен для них давным-давно и окончательно, а следовательно, и думать о нем нечего. Их личики были серьезны, они старались отчетливо выговаривать слова и не сводили глаз с колеблющихся языков пламени; голос младшего ребенка еще звучал, когда остальные делали паузу.