Германия и революция в России. 1915–1918. Сборник документов - Юрий Георгиевич Фельштинский

против всякой попытки захвата власти, прежде чем большинство рабочего класса обратится к коммунизму. В статьях, опубликованных в бременском «Коммунисте» до январских волнений, я обозначил предстоящий период коммунистической политики как период агитации и организации. В одной из брошюр, найденных у меня в виде рукописи, об уроках берлинской гражданской войны, где описывается развитие и перспективы немецкой революции, я критикую коммунистическую политику, поскольку в январские дни она не смогла кратко и доходчиво объяснить массам, что в тот момент нельзя было думать о захвате власти, хотя этого мнения придерживался в том числе и Центральный комитет коммунистической партии Германии. В других написанных или переданных мною сообщениях я также самым настойчивым образом предостерегаю от актов насилия.

Если бы следствие не ставило перед собой никаких политических целей, то, выяснив такие обстоятельства, меня тут же бы освободили. При этом прокуратура все равно не могла бы возбудить против меня дело на том основании, что я, как представитель Центрального комитета русских советов рабоче-солдатских депутатов, то есть верховной власти России, по приглашению Берлинского совета рабоче-солдатских депутатов, то есть в то время верховной власти в Германии, легально прибыл в качестве делегата на конгресс советов рабоче-солдатских депутатов, что я открыто, под собственным именем, выступал в Берлине на съезде коммунистической партии, но скрывался после январских событий под чужим именем, чтобы избежать судьбы Либкнехта и Люксембург. Хотя прокурор, в силу, вероятно, незаурядного по нашим временам чувства юмора, представил это использование чужого паспорта для защиты жизни как поступок с корыстными целями – так утверждается в приказе от 19 февраля, – чтобы перевести малозначительное нарушение, а именно использование чужих документов, в разряд тяжкого преступления, однако ему не хватило мужества отменить первый приказ об аресте и, за неимением материалов для следствия, поставить меня перед судом на основании второго приказа об аресте. Он не мог это сделать, так как знал, что ни один суд не примет во внимание его утверждение, что член русского правительства живет в Берлине под чужим именем с целью спекуляции продовольственными карточками – ибо к этому сводится подозрение, что я обзавелся фальшивыми документами в корыстных целях. Точно так же он не мог привлечь меня к суду на основании обвинения в разжигании классовой ненависти, потому что найденные у меня статьи либо были уже напечатаны и не вызвали вмешательства юридических властей против опубликовавших их газет, либо имелись в рукописи, то есть не могли представлять собой правонарушения, не говоря уже о том, что содержание статей лишало прокурора всякой надежды на то, что меня осудят, несмотря даже на растяжимость понятия «подстрекательство».

Итак, чтобы держать меня в тюрьме, пришлось вести следствие о мнимых преступлениях. Но поскольку не было ничего пригодного для расследования, следователь занялся сбором материала к моей биографии. Он расспрашивал меня о моей деятельности до и во время войны, о моей деятельности в качестве члена русского правительства, он даже обзавелся отзывами членов бывшего немецкого посольства в Москве. Когда и с этим было покончено, он перешел к литературно-историческим штудиям. Мне были предъявлены фантастические сообщения немецких журналистов, в которых описывалось, какое грандиозное впечатление произвело на Ленина известие о моем аресте, или же выражалось восхищение моим литературным талантом, затем в ход пошли мои старые статьи, которые при кессельской цензуре немецкая буржуазная пресса перепечатывала из московских «Известий». Все это времяпрепровождение не имело ничего общего с преступлением, в котором меня обвиняли, однако это никого не трогало, поскольку прокуратура имела возможность заявить в прессе, что следствие продолжается. Наконец удалось разыскать живых «свидетелей». Так, допросили господина, который заявил, что видел меня в машине с Эйхгорном – что неправда, но, даже если бы это было так, это не имеет ни малейшего значения, поскольку, по показаниям свидетеля, это происходило до январских волнений. Второй свидетель – страшно произнесть! – видел у пивной во время беспорядков машину, про которую кто-то сказал, что я там сижу. Так это или нет – он не знает. Третий во время беспорядков видел во главе толпы человека, про которого сказали, что это Радек. Во время очной ставки со мной он заявил, что это был другой человек. Наконец, из Гамбурга за государственный счет привезли свидетелей, один из которых собщил страшный и точный факт, что ему кажется, что он в период с ноября (когда я был за границей) до января видел меня в гамбургской ратуше, но не может в этом поклясться, а второй явно хотел создать мне алиби, утверждая, что видел меня в Гамбурге 7, 8, 9 января – то есть в те дни, когда я якобы совершал преступления в Берлине. Достигнув этого пункта, когда появилась возможность, что найдутся свидетели, которые будут клясться, что я в период январских волнений плавал с Леттов-Форбеком в открытом море, следователь заявил мне, что он закрывает следствие, с тем чтобы господин прокурор получил возможность со своей стороны приступить к аналогичным изысканиям.

Если мой безосновательный арест явился актом политической борьбы против коммунизма, то мое длящееся уже четыре с половиной месяца пребывание в тюрьме есть акт чистого насилия. И зеленую улицу этому применению насилия дал прусский министр юстиции Гейне, который, проигнорировав декларируемый министерством иностранных дел принцип невмешательства в незаконченное следствие, с трибуны ландстага заявил общественности, что мое участие в январских беспорядках доказано, и рекомендовал меня как «международного преступника» вниманию подчиненных ему (!) органов правосудия и приданной его юстиции добровольцев. И те и другие оказались достойны своего хозяина. Апелляционный суд Первого земельного суда отклонил ходатайство моего защитника о моем освобождении из-под ареста, обосновав это решение тем, что, хотя это никак не доказано, надо мной тяготеет подозрение в участии в январских беспорядках. Добровольное правосудие уже 13 июня пыталось привлечь меня к ответу: из казармы напротив в меня несколько раз стреляли. Все попытки замазать это дело разбиваются о высказывания солдат, которые подтверждают не только выстрелы, но и то, что перед стрельбой в казарме шел разговор о том, что я нахожусь во дворе. В довершение всего юридические власти отказываются перевести меня из этой тюрьмы, в которой от добровольцев меня отделяет всего лишь деревянная стена, в которой я до недавнего времени был свидетелем того, как забивали арестованных в марте, как упражнялись в стрельбе по живым мишеням, в Моабитскую тюрьму, где, как утверждает мой защитник, я буду в большей безопасности[404]. Я не знаю, по каким причинам юридические власти держат меня в этой тюрьме, в которой сейчас содержат кратковременно лишь уголовных преступников,