Стихотворения и поэмы (основное собрание) - Иосиф Бродский

в твоих словах -

как отповедь, верней,

как зов: "за мной!" -

над нежностью моей,

моей, земной.

Куда же мне? На звук!

За речь. За взгляд.

За жизнь. За пальцы рук.

За рай. За ад.

И, тень свою губя

(не так ли?), хоть

за самого себя.

Верней, за плоть.

За сдержанность, запал,

всю боль -- верней,

всю лестницу из шпал,

стремянку дней

восставив -- поднимусь!

(Не тело -- пуст!)

Как эхо, я коснусь

и стоп, и уст.

Звучи же! Меж ветвей,

в глуши, в лесу,

здесь, в памяти твоей,

в любви, внизу

постичь -- на самом дне!

не по плечу:

нисходишь ли ко мне,

иль я лечу.

<1960-е>

-----------------

x x x

Я пепел посетил. Ну да, чужой.

Но родственное что-то в нем маячит,

хоть мы разделены такой межой...

Нет, никаких алмазов он не прячет.

Лишь сумерки ползли со всех сторон.

Гремел трамвай. А снег блестел в полете.

Но, падая на пепел, таял он,

как таял бы, моей коснувшись плоти.

Неужто что-то тлело там, внизу,

хотя дожди и ветер все сметали.

Но пепел замирает на весу,

но слишком далеко не улетает.

Ну да, в нем есть не то что связь, но нить,

какое-то неясное старанье

уже не суть, но признак сохранить.

И слышно то же самое желанье

в том крике инвалида "Эй, сынок". -

Среди развалин требуется помощь

увлекшемуся поисками ног,

не видящему снега. Полночь, полночь.

Вся эта масса, ночь -- теперь вдвойне

почувствовать, поверить заставляют:

иные не горят на том огне,

который от других не оставляет

не только половины существа,

другую подвергая страшным мукам,

но иногда со смертью естества

разделаться надеется и с духом.

Иные же сгорают. И в аду,

оставшемся с оставленною властью,

весь век сопротивляются дождю,

который все их смешивает с грязью.

Но пепел с пеплом многое роднит.

Роднит бугры блестящий снег над ними.

Увековечат мрамор и гранит

заметившего разницу меж ними.

Но правда в том, что если дождь идет,

нисходит ночь, потом заря бледнеет,

и свет дневной в развалинах встает,

а на бугре ничто не зеленеет,

-- то как же не подумать вдруг о том,

подумать вдруг, что если умирает,

подумать вдруг, что если гибнет дом,

вернее -- если человек сгорает,

и все уже пропало: грезы, сны,

и только на трамвайном повороте

стоит бугор -- и нет на нем весны -

то пепел возвышается до плоти.

Я пепел посетил. Бугор тепла

безжизненный. Иначе бы -- возникла...

Трамвай прогрохотал из-за угла.

Мелькнул огонь. И снова все затихло.

Да, здесь сгорело тело, существо.

Но только ночь угрюмо шепчет в ухо,

что этот пепел спрятал дух его,

а этот ужас -- форма жизни духа.

<1960-е>

-----------------

Science Fiction

Тыльная сторона светила не горячей

слезящих мои зрачки

его лицевых лучей;

так же оно слепит неизвестных зевак

через стеклянную дверь

с литерами ЕФАК.1

Лысеющий человек -- или, верней, почти,

человек без пальто, зажмуриваясь, к пяти

литрам крови своей, опираясь на

стойку, присоединяет полный стакан вина.

И, скорбя, что миры, вбирающие лучи

солнца, жителям их

видимы лишь в ночи,

озирает он тень, стоящую за спиной;

но неземная грусть

быстротечней земной.

15 января 1970, Ялта

* Science Fiction -- Научная фантастика (англ.). (прим. в СИБ)

1 В СИБ, буквы "ЕФАК" напечатаны в зеркально отражённом виде от "КАФЕ". -- С. В.

-----------------

Акростих

Ударник снов, отец Петра,

Фигурой -- бог, в костюмах узких

Людей, бутылок, женщин русских

Язон -- но и знаток нутра!

Нагана мысленный носитель,

Духовных ценностей спаситель, -

Увековечь его, Пракситель!

22.01.1970

* Текст по публикации: Альманах "Петрополь", N 7, 1997. -- С. В.

-----------------

Песня о Красном Свитере

Владимиру Уфлянду

В потетеле английской красной шерсти я

не бздюм крещенских холодов нашествия,

и будущее за Шексной, за Воркслою

теперь мне видится одетым в вещь заморскую.

Я думаю: обзаведись валютою,

мы одолели бы природу лютую.

Я вижу гордые строенья с ванными,

заполненными до краев славянами,

и тучи с птицами, с пропеллером скрещенными,

чтобы не связываться зря с крещеными,

чьи нравы строгие и рук в лицо сование

смягчает тайное голосование.

Там в клубе, на ночь глядя, одноразовый

перекрывается баян пластинкой джазовой,

и девки щурятся там, отдышался чтобы я,

дырявый от расстрелов воздух штопая.

Там днем ученые снимают пенку с опытов,

И Файбишенко там горит звездой, и Рокотов,

зане от них пошла доходов астрономия,

и там пылюсь на каждой полке в каждом доме я.

Вот, думаю, во что все это выльется.

Но если вдруг начнет хромать кириллица

от сильного избытка вещи фирменной,

приникни, серафим, к устам и вырви мой,

чтобы в широтах, грубой складкой схожих с робою,

в которых Азию легко смешать с Европою,

он трепыхался, поджидая басурманина,

как флаг, оставшийся на льдине от Папанина.

9(?) февраля 1970

* Стихотворение датировано автором. В распоряжение издательства поступило в 1993 году. (прим. в СИБ)

-----------------

Памяти профессора Браудо

Люди редких профессий редко, но умирают,

уравнивая свой труд с прочими. Землю роют

люди прочих профессий, и родственники назавтра

выглядят, как природа, лишившаяся ихтиозавра.

Март -- черно-белый месяц, и зренье в марте

приспособляется легче к изображенью смерти;

снег, толчея колес, и поднимает ворот

бредущий за фотоснимком, едущим через город.

Голос из телефона за полночь вместо фразы

по проволоке передает как ожерелье слезы;

это -- немой клавир, и на рычаг надавишь,

ибо для этих нот не существует клавиш.

Переводя иглу с гаснущего рыданья,

тикает на стене верхнего "до" свиданья,

в опустевшей квартире, ее тишине на зависть,

крутится в темноте с вечным молчаньем запись.

17 марта 1970

-----------------

Разговор с небожителем

Здесь, на земле,

где я впадал то в истовость, то в ересь,

где жил, в чужих воспоминаньях греясь,

как мышь в золе,

где хуже мыши

глодал петит родного словаря,

тебе чужого, где, благодаря

тебе, я на себя взираю свыше,

уже ни в ком

не видя места, коего глаголом

коснуться мог бы, не владея горлом,

давясь кивком

звонкоголосой падали, слюной

кропя уста взамен кастальской влаги,

кренясь Пизанской башнею к бумаге

во тьме ночной,

тебе твой дар

я возвращаю -- не зарыл, не пропил;

и, если бы душа имела профиль,

ты б увидал,

что и она

всего лишь слепок с горестного дара,

что более ничем не обладала,

что вместе с ним к тебе обращена.

Не стану жечь

тебя глаголом, исповедью, просьбой,

проклятыми вопросами -- той оспой,

которой речь

почти с пелен

заражена -- кто знает? -- не тобой ли;

надежным, то есть, образом от боли

ты удален.

Не стану ждать

твоих ответов, Ангел, поелику

столь плохо представляемому лику,

как твой, под стать,

должно быть, лишь

молчанье -- столь просторное, что эха

в нем не сподобятся ни всплески смеха,

ни вопль: "Услышь!"

Вот это мне

и блазнит слух, привыкший к разнобою,

и облегчает разговор с тобою

наедине.

В Ковчег птенец,

не возвратившись, доказует то, что

вся вера есть не более, чем почта

в один конец.

Смотри ж, как, наг

и сир, жлоблюсь о Господе, и это

одно тебя избавит от ответа.

Но это -- подтверждение и знак,

что в нищете

влачащий дни не устрашится кражи,

что я кладу на мысль о камуфляже.

Там, на кресте,

не возоплю: "Почто меня оставил?!"

Не превращу себя в благую весть!

Поскольку боль -- не нарушенье правил:

страданье есть

способность тел,

и человек есть испытатель боли.

Но то ли свой ему неведом, то ли

ее предел.

___

Здесь, на земле,

все горы -- но в значении их узком -

кончаются не пиками, но спуском

в кромешной мгле,

и, сжав уста,

стигматы завернув свои в дерюгу,

идешь на вещи по второму кругу,

сойдя с креста.

Здесь, на земле,

от нежности до умоисступленья

все формы жизни есть приспособленье.

И в том числе