Стихотворения и поэмы (основное собрание) - Иосиф Бродский

Вместе:

Елки-палки, лес густой!

Нет конца одной шестой.

XII

Она:

Ах, вдыхая запах хвои,

с дролей спать приятней вдвое!

Он:

Хорошо дышать березой,

пьяный ты или тверезый.

Вместе:

Если сильно пахнет тленом,

это значит где-то Пленум.

XIII

Она:

Я твоя, как вдох озона.

Нас разлучит только зона.

Он:

Я, пастушка, твой до гроба.

Если сядем, сядем оба.

Вместе:

Тяжелы статей скрижали.

Сядем вместе. Как лежали.

XIV

Она:

Что за мысли, в самом деле!

Точно гриб поганый съели.

Он:

Дело в нём, в грибе поганом:

В животе чекист с наганом.

Вместе:

Ну-ка вывернем нутро

на состав Политбюро!

XV

Она:

Славься, лес, и славься, поле!

Стало лучше нашей дроле!

Он:

Славьтесь, кущи и опушки!

Полегчало враз пастушке!

Вместе:

Хорошо предаться ласке

после сильной нервной встряски.

XVI

Она:

Хорошо лобзать моншера

без Булата и торшера.

Он:

Славно слушать пенье пташки

лежа в чаще на милашке.

Вместе:

Слава полю! Слава лесу!

Нет -- начальству и прогрессу.

Вместе:

С государством щей не сваришь.

Если сваришь -- отберёт.

Но чем дальше в лес, товарищ,

тем, товарищ, больше в рот.

Ни иконы, ни Бердяев,

ни журнал "За рубежом"

не спасут от негодяев,

пьющих нехотя Боржом.

Глянь, стремленье к перемене

вредно даже Ильичу.

Бросить всё к едрене фене -

вот что русским по плечу.

Власти нету в чистом виде.

Фараону без раба

и тем паче -- пирамиде

неизбежная труба.

Приглядись, товарищ, к лесу!

И особенно к листве.

Не чета КПССу,

листья вечно в большинстве!

В чем спасенье для России?

Повернуть к начальству "жэ".

Волки, мишки и косые

это сделали уже.

Мысль нагнать четвероногих

нам, имеющим лишь две,

привлекательнее многих

мыслей в русской голове.

Бросим должность, бросим званья,

лицемерить и дрожать.

Не пора ль венцу созданья

лапы теплые пожать?

<1960-е>

-----------------

x x x

Миновала зима. Весна

еще далека. В саду

еще не всплыли со дна

три вершины в пруду.

Но слишком тревожный взгляд

словно паучью нить

тянет к небу собрат

тех, кто успели сгнить.

Там небесный конвой

в зоне темных аллей

залил все синевой

кроме двух снегирей.

<1960-е>

-----------------

x x x

На прения с самим

собою ночь

убив, глотаешь дым,

уже не прочь

в набрякшую гортань

рукой залезть.

По пуговицам грань

готов провесть.

Чиня себе правёж,

душе, уму,

порою изведешь

такую тьму

и времени и слов,

что ломит грудь,

что в зеркало готов

подчас взглянуть.

Но это только ты,

и жизнь твоя

уложена в черты

лица, края

которого тверды

в беде, в труде

и, видимо, чужды

любой среде.

Но это только ты.

Твое лицо

для спорящей четы

само кольцо.

Не зеркала вина,

что скривлен рот:

ты Лотова жена

и сам же Лот.

Но это только ты.

А фон твой -- ад.

Смотри без суеты

вперед. Назад

без ужаса смотри.

Будь прям и горд,

раздроблен изнутри,

на ощупь тверд.

<1960-е>

-----------------

x x x

Ну, как тебе в грузинских палестинах?

Грустишь ли об оставленных осинах?

Скучаешь ли за нашими лесами,

когда интересуешься Весами,

горящими над морем в октябре?

И что там море? Так же ли просторно,

как в рифмах почитателя Готорна?

И глубже ли, чем лужи во дворе?

Ну как там? Помышляешь об отчизне?

Ведь край земли еще не крайность жизни?

Сам материк поддерживает то, что

не в силах сделать северная почта.

И эта связь доподлинно тверда,

покуда еще можно на конверте

поставить "Ленинград" заместо смерти.

И, может быть, другие города.

Считаю версты, циркули разинув.

Увы, не хватит в Грузии грузинов,

чтоб выложить прямую между нами.

Гораздо лучше пользоваться днями

и железнодорожным забытьем.

Суметь бы это спутать с забываньем,

прибытие -- с далеким пребываньем

и с собственным своим небытием.

<1960-е>

-----------------

x x x

Однажды во дворе на Моховой

стоял я, сжав растерзанный букетик,

сужались этажи над головой,

и дом, как увеличенный штакетник,

меня брал в окруженье (заодно -

фортификаций требующий ящик

и столик свежевыкрашенный, но

тоскующий по грохоту костяшек).

Был август, месяц ласточек и крыш,

вселяющий виденья в коридоры,

из форточек выглядывал камыш,

за стеклами краснели помидоры.

И вечер, не заглядывавший вниз,

просвечивал прозрачные волокна

и ржавый возвеличивал карниз,

смеркалось, и распахивались окна.

Был вечер, и парадное уже

как клумба потемневшая разбухло.

Тут и узрел я: в третьем этаже

маячила пластмассовая кукла.

Она была, увы, расчленена,

безжизненна, и (плачь, антибиотик)

конечности свисали из окна,

и сумерки приветствовал животик.

Малыш, рассвирепевший, словно лев,

ей ножки повыдергивал из чресел.

Но клею, так сказать, не пожалев,

папаша ее склеил и повесил

сушиться, чтоб бедняжку привести

в порядок. И отшлепать забияку.

И не предполагал он потрясти

слонявшегося в сумерки зеваку.

Он скромен. Океаны переплыв

в одном (да это слыхано ли?) месте

(плачь, Амундсен с Папаниным), открыв

два полюса испорченности вместе.

Что стоит пребывание на льду

и самая отважная корзина

ракеты с дирижаблями -- в виду

откупоренной банки казеина!

<1960-е>

-----------------

x x x

Похож на голос головной убор.

Верней, похож на головной убор мой голос.

Верней, похоже, горловой напор

топорщит на моей ушанке волос.

Надстройка речи над моим умом

возвышенней шнурков на мне самом,

возвышеннее мягкого зверька,

завязанного бантиком шнурка.

Кругом снега, и в этом есть своя

закономерность, как в любом капризе.

Кругом снега. И только речь моя

напоминает о размерах жизни.

А повторить еще разок-другой

"кругом снега" и не достать рукой

до этих слов, произнесенных глухо -

вот униженье моего треуха.

Придет весна, зазеленеет глаз.

И с криком птицы в облаках воскреснут.

И жадно клювы в окончанья фраз

они вонзят и в небесах исчезнут.

Что это: жадность птиц или мороз?

Иль сходство с шапкой слов? Или всерьез

"кругом снега" проговорил я снова,

и птицы выхватили слово,

хотя совсем зазеленел мой глаз.

Лесной дороги выдернутый крюк.

Метет пурга весь день напропалую.

Коснулся губ моих отверстый клюв,

и слаще я не знаю поцелуя.

Гляжу я в обознавшуюся даль,

похитившую уст моих печаль

взамен любви, и, расправляя плечи,

машу я шапкой окрыленной речи.

<1960-е>

-----------------

x x x

Предпоследний этаж

раньше чувствует тьму,

чем окрестный пейзаж;

я тебя обниму

и закутаю в плащ,

потому что в окне

дождь -- заведомый плач

по тебе и по мне.

Нам пора уходить.

Рассекает стекло

серебристая нить.

Навсегда истекло

наше время давно.

Переменим режим.

Дальше жить суждено

по брегетам чужим.

<1960-е>

-----------------

x x x

Сознанье, как шестой урок,

выводит из казенных стен

ребенка на ночной порог.

Он тащится во тьму затем,

чтоб, тучам показав перстом

на тонущий в снегу погост,

себя здесь осенить крестом

у церкви в человечий рост.

Скопленье мертвецов и птиц.

Но жизни остается миг

в пространстве между двух десниц

и в стороны от них. От них.

Однако же, стремясь вперед,

так тяжек напряженный взор,

так сердце сдавлено, что рот

не пробует вдохнуть простор.

И только за спиною сад

покинуть неизвестный край

зовет его, как путь назад,

знакомый, как собачий лай.

Да в тучах из холодных дыр

луна старается блеснуть,

чтоб подсказать, что в новый мир

забор указывает путь.

<1960-е>

-----------------

Уточнение

Откуда ни возьмись -

как резкий взмах -

Божественная высь

в твоих словах -