Колыма - Том Смит

Две недели спустя. Советский Союз. Москва

19 ноября

В первый день на новой работе руки у Льва были по локоть перепачканы мукой, а лицо раскраснелось от жара печей. Вынимая поддон со свежеиспеченным хлебом, он вдруг услышал, как его окликает Филипп:

– Лев, к вам пришли.

В помещение хлебопекарни вошел одетый с иголочки Фрол Панин и со снисходительным добродушием огляделся по сторонам. Лев заметил:

– Мы готовы выполнить любой ваш заказ: ржаной хлеб с семенами кориандра или с медом вместо сахара. Кроме того, можем предложить вам кошерный хлеб или булочки без масла…

Он взял еще теплый батон, разломил его и протянул половину Панину. Тот, не чинясь, принял угощение, откусил ломоть и принялся жевать. Человек, предавший его и сотрудничавший со своими врагами, не выказывал ни малейшего смущения и явно не терзался чувством вины.

– Очень вкусно.

Панин отложил недоеденный хлеб, изящно стряхнул крошки с кончиков пальцев и, прежде чем перейти к сути дела, убедился, что Филипп не может их услышать.

– Лев, возврата к сталинизму не будет, как не будет и массовых арестов. Лагеря расформировываются и закрываются. Камеры для допросов уничтожаются. Перемены происходят повсеместно. Обратного пути нет. Но они должны продолжаться втайне, без признания совершенных ошибок и преступлений. Мы идем вперед… не оглядываясь назад.

Несмотря ни на что, Лев не мог не восхищаться Паниным. Тот запросто мог сделать так, чтобы Лев навсегда остался в Будапеште. Но Панин, принимая решение, всегда исходил из сугубо практических соображений. Он никогда не руководствовался сиюминутными эмоциями: местью или личной неприязнью. После того как восстание было подавлено, а Фраерша погибла, Лев стал для него бесполезен и неопасен, и потому его оставили в живых.

– Панин, что вам от меня нужно? Вы победили.

– Я сказал бы, что в выигрыше оказались мы все.

– Нет, я лично проиграл много лет назад, и сейчас лишь стараюсь не разориться окончательно.

– Лев, что бы вы ни думали обо мне, все мои решения всегда были направлены…

– Во славу и во имя?

Панин кивнул и добавил:

– Я хочу, чтобы вы работали на меня. Нам нужны такие люди, как вы.

– Такие люди, как я.

Лев ненадолго умолк, а потом все-таки поинтересовался:

– Вы намерены возродить Отдел по расследованию убийств?

– Нет, к этому мы еще не готовы.

– Когда будете, вы знаете, где меня найти.

Панин улыбнулся.

– Очень хорошо. Надеюсь, что в один прекрасный день я смогу вновь оказаться вам полезным.

В его устах это прозвучало извинением, весьма относительным, конечно, но все-таки Лев принял его.

– Есть одна вещь, которую вы можете сделать для меня прямо сейчас.

Тот же день

На торжественном вечере в Московской консерватории Лев поинтересовался, где можно найти Петра Орлова, одного из самых выдающихся молодых скрипачей страны. Его направили в репетиционную комнату. Орлов, которому не исполнилось еще и тридцати, открыл двойные звуконепроницаемые двери и коротко бросил:

– Да?

– Меня зовут Лев Демидов. Фрол Панин сказал, что вы можете мне помочь.

Услышав имя Панина, композитор тут же преисполнился дружелюбия.

Комната для репетиций была небольшой. Здесь стояли пюпитр и пианино. Орлов держал в руке скрипку. Смычок лежал на пюпитре, рядом с кусочком канифоли.

– Что я могу для вас сделать?

Лев раскрыл папку и достал оттуда листок бумаги, один-единственный, с обугленной дырой в центре. Она появилась семь лет назад, когда он сам прожег ее свечой в церкви Лазаря. Но, как только бумага начала чернеть и обугливаться, Лев вдруг передумал, сам не зная почему. Он опустил листок на каменный пол и затоптал огонь. Обгорелые листы бумаги – все, что осталось от записей арестованного неизвестного композитора, – хранились в коробке с доказательствами контрреволюционной деятельности Лазаря.

Орлов подошел к пюпитру, внимательно вглядываясь в немногочисленные ряды уцелевших нот. Лев пояснил:

– Я не умею читать по нотам, поэтому не знаю, достаточно ли этого, чтобы составить цельное представление обо всем произведении. Я хочу, чтобы вы сыграли это, сыграли все, что сможете понять.

Орлов прижал скрипку подбородком, взял в руку смычок и заиграл. Лев не разбирался в музыке, но почему-то ожидал, что мелодия должна быть медленной и грустной. Но, к его удивлению, она оказалась веселой и быстрой и очень ему понравилась.

Ему понадобилось несколько минут, чтобы сообразить: Орлов не мог играть так долго по тем немногим нотам, что виднелись на листке. Сбитый с толку, он попросил скрипача остановиться. В конце концов тот так и сделал.

– Это очень популярная композиция, одна из самых успешных.

– По-моему, вы ошибаетесь. Эта музыка считалась потерянной. Композитор умер до того, как ее исполнили в первый раз.

Теперь пришла очередь растеряться Орлову.

– Ее исполняли только на прошлой неделе. И композитор жив до сих пор.

В просторном холле престижного жилого комплекса Лев постучал в дверь. После долгой паузы ему открыл мужчина средних лет, одетый в строгую черную униформу.

– Что вам угодно?

– Я хочу видеть Роберта Мешика.

– Вам назначено?

– Нет.

– Он не принимает никого без предварительной договоренности.

Лев протянул мужчине обгоревший листок бумаги.

– Меня примет.

Мужчина нехотя согласился.

– Подождите здесь.

Через несколько минут он вернулся, уже без листка с нотами.

– Прошу вас следовать за мной.

Лев прошел за ним через анфиладу богато обставленных комнат в студию, находящуюся в задней части апартаментов. Композитор Роберт Мешик стоял у окна, держа в руке обгорелый нотный листок. Он сказал своему помощнику:

– Оставьте нас.

Тот вышел. Лев заметил:

– А вы неплохо устроились.

Мешик вздохнул.

– В каком-то смысле я испытываю облегчение. Я много лет ждал этого, ждал, что ко мне придет кто-то с уликами в руках и обвинит меня в мошенничестве.

– Вы знали настоящего композитора?

– Кирилла? Да, мы были друзьями. Лучшими друзьями. Мы учились вместе. Я завидовал ему. Он был гением, а я – нет.

– И вы донесли на него?

– Нет, что вы! Я любил его. Это правда. У вас нет причин верить мне. Но, когда его арестовали, я, естественно, не сделал ничего. И не сказал ничего. Его вместе с написанной им музыкой отправили в исправительно-трудовой лагерь. После смерти Сталина я пытался разыскать его. Но мне сказали, что он погиб. Я очень расстроился и скорбел о нем. И тут мне в голову пришла идея записать одно из произведений Кирилла в память о нем. Они были утеряны, но я часто слышал, как он исполнял их. Они звучали у меня в голове. Я внес в партитуру лишь незначительные изменения. Композиция принесла мне успех и стала чрезвычайно популярной.

– Но вы никому не рассказали о том, кто ее подлинный автор?

– Я польстился на славу и успех. С тех пор я записал все его произведения, какие только мог вспомнить, с небольшими вариациями и ставя их себе в заслугу, получая также и материальное вознаграждение. Видите ли, семьи у Кирилла не было. У него вообще не было родственников. В него никто не верил. О его музыке не знал никто, кроме его учителя. И меня.

– Был еще один человек.

– Кто?

– Жена священника.

– И через нее вы вышли на меня.

– Некоторым образом.

Помолчав, композитор поинтересовался:

– Вы собираетесь арестовать меня?

Лев покачал головой.

– Я не имею на это полномочий.

Похоже, Мешик растерялся еще сильнее.

– Тогда завтра я первым же делом поведаю миру всю правду.

Лев подошел к окну, за которым пошел снег. Внизу играли дети.

– И что вы скажете? Что государство казнило гения, а вы присвоили его музыку? И кому понравится ваше признание? Кто вообще захочет выслушать его?

– И что же тогда, по-вашему, следует сделать?

Снег укрыл улицы и дома белым одеялом.

– Играть дальше.

Тот же день

Сидя на крыше дома, в котором находилась квартира Льва и Раисы, Зоя зябко поежилась. Шел снег, и было холодно. Каждый день после своего возвращения она забиралась сюда, садилась и смотрела на город. Здесь не обрушивались перекрытия, не раздавались выстрелы и не дрожала черепица, когда мимо проходили танки. Она как будто очутилась не в Москве, не в каком-либо ином городе, а растворилась в чистилище, потеряв себя и окружающий мир. Та радость жизни, которую она испытала в Будапеште, не имела отношения ни к этому конкретному городу, ни к революции, а объяснялась только и исключительно присутствием рядом Малыша. Она скучала по нему, а иногда ей казалось, будто она потеряла не только его, но и какую-то часть себя. Он снял с ее плеч тяжесть одиночества, но теперь этот груз давил на нее куда тяжелее, чем прежде.