Акапулько - Берт Хэршфельд

— Это был Рафаэл, — сказала Грейс. — Твоя машина может ехать.

— Внешний вид этого Рафаэла не внушает доверия к его техническим способностям.

— О, — ответила Грейс, и в ее голосе проскользнуло мимолетное превосходство. — Рафаэл сказал, что у тебя просто кончился бензин.

Форман выругался.

— Рафаэл залил тебе в бак достаточно, чтобы доехать до Акапулько.

Форман остановился и взял руку Грейс.

— Давай вернемся вместе.

— В Акапулько? Я не могу. У меня есть работа…

— К черту ее, — сказал он. — Останешься со мной, пока картина не будет закончена. Еще одна неделя…

— Я не могу этого сделать.

— Ты не хочешь.

— Я хочу сказать, что буду чувствовать себя неправой, если стану жить с тобой. Постарайся понять мои чувства.

— Наверное, ты жалеешь о том, что мы сделали.

— Я не специалист по чувству вины, но у меня есть свои сомнения. А у тебя?

— Ты и взаправду живое существо!

— Мне жаль, что ты сердишься. Я не сержусь на тебя.

— Проклятье, ты что, хочешь, чтобы я каждый день елозил задницей по камням, забираясь на эти несчастные горы, а потом барахтался лицом в грязи, куда меня кидает банда дикарей? А что насчет моей работы? — Он попытался пнуть камешек, но промахнулся. — А, черт! Скажу тебе правду: когда мне в морду тычут ружьем, у меня резко портится настроение.

Она попыталась не улыбнуться.

— Твое настроение явно в состоянии вынести некоторое улучшение.

— Очень смешно. Можешь на досуге составить список вещей, которые тебе во мне не нравятся. Мое настроение, мои моральные устои, то, как я выгляжу и, может быть, то, как я занимаюсь любовью.

— Прекрати.

— И еще. Меня зовут Пол. Ты никогда не называла меня так. Даже там, наверху. Ну, произнеси, произнеси мое имя. Пол. Скажи его, черт бы тебя побрал!

— Пол.

— О, Господи! — воскликнул он. — Поедем со мной, ладно? Я не знаю, почему я этого хочу, но я хочу. Это что, сумасшествие? Должно быть, да. Поедем, хотя бы на несколько дней. Пока мои нервы не успокоятся и я не придумаю какого-нибудь способа снова сюда вернуться.

— Я не поеду с тобой, но я буду здесь, когда приедешь ты, Пол.

— Они снова одержали победу. Папы римские. Сборище пижонов, которые даже не представляют себе чувства мужчины, которого женщина крепко обхватывает своими бедрами. Они ничего не в состоянии понять.

— Приезжай поскорей, Пол. Пожалуйста.

Форман сделал несколько размашистых шагов к своему «фольцвагену» и остановился.

— Только запомни одну вещь. Долгими вечерами, когда ты будешь мудрить со своими дифтонгами и твердыми приступами, думай обо мне. Выключи свой проклятый магнитофон на десять секунд и подумай обо мне.

Грейс смотрела, как он идет вниз, к машине, — поднятые вверх, напряженные плечи, опущенная голова, весь очень мужественный. И сильный, и весь ушедший в свое собственное страдание и боль. Грейс хотела пойти за ним. Но не могла, так она считала. Пока не могла…

Глава 12

Когда Саманта открыла глаза, было почти три часа пополудни. Она сразу же почувствовала жалость к себе. Сегодняшнему сну не удалось привести ее в душевное благоденствие и покой; какое-то смутное стремление, подспудное, но страстное желание шевелилось в ней, заставляя неровно стучать сердце, лишая ее комфорта и непринужденности каждодневного пробуждения.

Саманта перевернулась на спину и принялась глубоко дышать. Уставившись в потолок, она напрягала каждый мускул в своем теле, не позволяя ни единой мысли пробраться в свой мозг, — она набиралась душевных сил для предстоящего дня. Потом медленный, очень медленный выход. Это упражнение было разработано с целью усилить циркуляцию воздуха и, одновременно, укрепить кожу и мышцы тела; по глубокому убеждению Саманты, оно также заряжало энергией ткани ее головного мозга. По крайней мере, так говорила ее массажистка в кабинете доктора Кенига. Когда ежедневный ритуал был завершен, Саманта нажала сигнальную кнопку на своем ночном столике и отправилась в ванную комнату.

Она приняла душ, горячий и холодный, оживленно растерлась полотенцем и скользнула в длинный розовый халат с кружевными оборками у горла и на запястьях. Выйдя на патио, Саманта уселась за круглый столик со столешницей из серого пятнистого итальянского мрамора и повернула лицо к солнцу. Рождество в Акапулько всегда несколько выводило Саманту из душевного равновесия: даже после стольких лет, проведенных здесь, Рождество по-прежнему ассоциировалось у нее со снегом, теплыми одеждами, подарками. А здесь, среди ее друзей, этот день почти не казался ей праздником.

— Buenas tardes, señorita. — Это была Трини, которая принесла поднос с завтраком.

— Buenas tardes, Трини.

Девушка поставила перед Самантой чашку со свежими, нарезанными дольками фруктами, кофейник и блюдечко с россыпью пилюль — Саманта регулярно принимала витамины и железистые таблетки.

— Gracias, Трини.

— De nada, señorita.

— Oh, Trini, el teléfono, por favor[131].

Служанка принесла из спальни отделанный золотом, в французском стиле, телефонный аппарат; следом за ней по полу волочился длинный шнур.

Одна. Саманта тщательно пережевывала маленькие кубики папайи и арбуза и апельсиновые дольки; мысли ее умчались далеко. Столько всего происходило сейчас, столько всего хорошего. Стало возможным достичь значительных успехов, получить значительное вознаграждение — во многих смыслах этого слова. Она не позволит ничему встать у нее на пути.

Вчерашний прием. Какой ошеломляющий успех он имел! О таких вещах можно судить почти интуитивно. Интонация гостей, выражение их лиц, яркий тон самого вечера. Этот прием будет пищей для разговоров на долгие последующие недели. Саманте Мур будут завидовать, ею будут восторгаться, ее будут повсюду приглашать.

Этот прием был больше, чем просто великолепно устроенное событие светской жизни. Он многое выкристаллизовал для самой Саманты, открыл ей новые и безумно интересные возможности на пути к обеспечению ее будущего.

Тео Гэвин. Они тогда стояли там, не менее чем в десяти футах от того места, где она сейчас сидит. Целовались, трогали друг друга как сексуально озабоченные подростки. Мужчины такие дураки, особенно американские мужчины. И особенно американские бизнесмены. Их выдавало тщеславие, крайнее самомнение, как будто успех в делах гарантировал им особую мудрость и в остальных аспектах человеческого поведения. Этот самообман делает Тео Гэвина легкой добычей для любой умной женщины, обладающей достаточным опытом и честолюбием.

Как это типично по-американски с его стороны, что он позволил ей установить темп развития их сексуальных отношений; Гэвин был нацелен на крохи, в то время как — стоило ему только потребовать — Саманта была бы вынуждена отдать ему весь кусок хлеба. У нее просто не было бы другого выбора, захоти он получить все. Ни один мексиканец не вел бы себя так, ни один европеец. Ну, разве что немцы, но немцы есть немцы, что о них говорить.