Повестка дня — Икар - Роберт Ладлэм

— А он хорош, — заявил Эрик Сандстром из Инвер Брасса, вставая и выключая телевизор. Дело происходило в его квартире, выходящей окнами на парк Грамерси в Нью-Йорке. Он осушил свой стакан с монтраше и посмотрел поверх него на Маргарет Лоувел и Гидеона Логана, которые сидели в креслах напротив. — У него быстрый ум, отличная реакция, трезвая оценка ситуации. Я знаю эту кобру Бэрриша; для него нет большего удовольствия, чем вкусить крови при свете прожектора. Кендрик облил этого типа его собственным дерьмом.

— Наш парень, кроме всего прочего, еще и остроумен, — добавила миссис Лоувел.

— Что есть, то есть, — согласился Логан. — А это весьма ценное качество. Он умеет быстро переходить от серьезного к смешному, как это он делал во время слушания. И это не случайность. У Кеннеди был тот же дар. В любой ситуации он умел выделить что-то комическое, двусмысленное. Люди это любят… И тем не менее, мне кажется, я вижу серые тучи на расстоянии.

— Таким человеком будет нелегко управлять.

— Если он тот человек, что нам нужен, — заявила Маргарет Лоувел, — а у нас есть все основания так полагать, то это не будет иметь значения, Гидеон.

— А если нет? Предположим, есть что-то такое, чего мы о нем не знаем? Ведь мы тогда запустим его, а не политический процесс.

А в это время в Манхэттене, в городском шестиэтажном доме из коричневого камня седовласый Сэмюэль Уинтерс сидел напротив своего друга Джекоба Менделя. Они уединились в большом кабинете Уинтерса на верхнем этаже. Несколько изумительных гобеленов висели на стенах между книжными полками, мебель тоже можно было отнести к произведениям искусства. Тем не менее комната была уютной. Ею пользовались; она была теплой и обжитой, шедевры прошлого находились здесь, чтобы служить, а не просто чтобы ими любовались. Используя дистанционное управление, историк-аристократ отключил телевизор.

— Ну? — спросил Уинтерс.

— Я должен немного подумать, Сэмюэль. — Глаза Менделя блуждали по кабинету. — Тебе все это принадлежало со дня твоего рождения, — как бы подтверждая этот факт, произнес биржевой маклер. — Но невзирая на это, ты всегда так много работал.

— Я выбрал ту сферу, где деньги все значительно облегчали, — ответил Уинтерс. — Иногда я даже чувствовал себя виноватым. Я всегда мог поехать туда, куда хотел, получить доступ к архивам, который не могли получить другие; учиться столько, сколько желал. Какие бы вклады я ни делал, они всегда были гораздо менее значительными по сравнению с тем удовольствием, которое я получал. Моя жена всегда это говорила. — Историк посмотрел на портрет прелестной темноволосой женщины, одетой в стиле сороковых годов; он висел за письменным столом между двумя огромными окнами, выходящими на Семьдесят третью улицу. Работая за столом, можно было всегда повернуться и посмотреть на него.

— Ты скучаешь о ней, не так ли?

— Ужасно. Я часто подхожу к портрету и разговариваю с ней.

— Я не думаю, что смог бы прожить без Ханны, однако, как это ни странно, принимая во внимание то, что она пережила в Германии, я молю Бога, чтобы она ушла первой. Смерть еще одного любимого человека будет для нее слишком болезненной утратой, которую она не сможет пережить в одиночестве. Я говорю ужасные вещи, да?

— Это звучит удивительно благородно, как все, что ты делаешь и говоришь, мой старый дружище. Надеюсь, Бог воздаст тебе за это.

— Кстати, когда ты последний раз был в церкви, Сэмюэль?

— Дай подумать. Мой сын женился в Париже, я же тогда сломал ногу и не мог присутствовать, как и моя дочь, сбежавшая с тем очаровательным умником, который зарабатывал денег больше, чем того заслуживал, сочиняя фильмы, которые я не понимаю. Значит, это был сорок пятый год, ну да, только-только вернулся с войны. Собор Святого Джона, конечно. Она заставила меня пойти туда, тогда как я в то время хотел одного: раздеть ее.

— Нет, это возмутительно! Я не верю ни одному твоему слову.

— Ты меня обижаешь.

— Он может быть опасен, — неожиданно сменил тему разговора Мендель и переключился на Эвана Кендрика. Уинтерс уже знал, что его старый друг может говорить об одном, а думать совершенно о другом.

— Каким образом? Все, что мы о нем узнали — а я сомневаюсь, что что-то еще осталось неизвестным — как будто отрицает наличие в нем стремления к власти. Тогда где же опасность?

— Он чересчур уж независим.

— Все это к лучшему. Он вполне может стать хорошим президентом. Никаких связей с болтунами, соглашателями и подхалимами. Понятно, что такой человек всегда будет яростно отстаивать свою точку зрения.

— А вот для меня еще далеко не все понятно, — вздохнул Мендель.

— Что ты имеешь в виду, Джекоб?

— Предположим, он о нас узнает. Предположим, ему станет известно, что у него кодовая кличка Икар и он является продуктом Инвер Брасса.

— Это невозможно.

— Это не ответ. Перепрыгни через невозможность. Предположи, что случилось невероятное, и он узнал. Так какова, по твоему мнению, будет его реакция? Помни, ведь он ужасно независим.

Сэмюэль Уинтерс поднес руку к подбородку и задумчиво посмотрел в окно, выходящее на улицу. Затем его взгляд переместился на портрет жены.

— Понимаю, — задумчиво промолвил он; неясные образы из прошлого проносились перед ним. — Он будет считать, что им манипулировали коррумпированные элементы. Он будет в гневе.

— И в таком гневе, — настойчиво продолжал Мендель, — как ты думаешь, что он сделает? В такой ситуации, я думаю, на разоблачение нас он все-таки не пойдет. Это было бы похоже на слухи о трехсторонней комиссии, поддерживающей Джимми Картера, потому что Генри Льюис поместил на обложке «Тайм» портрет малоизвестного губернатора Джорджии. В этих слухах было больше правды, чем лжи, но никого это не волновало… Так что сделает Кендрик?

Уинтерс взглянул на своего старого друга, глаза его расширились.

— Бог мой, — тихо сказал он. — Это вызовет в нем чувство отвращения, и он сбежит.

— Ситуация знакомая, Сэмюэль?

— Прошло так много лет… все было по-другому.

— Да не так уж и по-другому. Гораздо лучше, чем сейчас, но не по-другому.

— Я не был у власти.

— Это зависело только от тебя. Блестящий, необыкновенно богатый преподаватель из Колумбийского университета, совета которого спрашивали сменяющие друг друга президенты и чье появление в комитетах Палаты Представителей и Сената изменяло национальную политику… Тебя сватали на губернаторство в Нью-Йорке, буквально вытащили в Олбани, как вдруг за несколько недель до съезда ты узнаешь, что неизвестная политическая организация запланировала твое выдвижение и неизбежные выборы.

— Это был абсолютный шок. Я никогда не слышал ни о ней, ни о них.