Москва, Токио, Лондон - Двадцать лет германской внешней политики - Герберт Дирксен

Более двух миллионов немцев оказались под польским управлением, которое они нашли невыносимым. Половина их - почти миллион - вернулась на историческую родину и пополнила ряды недовольного населения; оставшиеся же стали объектом грубого и дискриминационного обращения со стороны польского правительства, которое решило отплатить немцам за грубость прусского правления - грубость, которая была весьма преувеличена, как о том свидетельствовали и состоятельный средний класс в городах, и процветающее крестьянство в деревне. Польские аппетиты в отношении германских территорий простирались и на Восточную Пруссию и Силезию. Поскольку район Мазурии, южной части Восточной Пруссии, остался в Германии, то эта потенциально опасная проблема была снята с повестки дня, однако нерешенный силезский вопрос по-прежнему маячил на заднем плане, ожидая и требуя своего решения. Огромное количество горючего материала накопилось в отношениях между двумя народами.

В этих кратких заметках я не пытаюсь дать объективный и исчерпывающий обзор германо-польских проблем. Все это крайне сложно и затемнено многолетней взаимной неприязнью, глубоко укоренившимся среди немцев чувством превосходства над поляками, вызывавшим острое негодование последних.

Трудности мирного сосуществования бок о бок еще более усугубляли тем, что обе страны не были отделены друг от друга ясно обозначенными границами, а также тем, что оба народа были тесно переплетены друг с другом и потому невозможно было провести демаркационную линию, которая четко разделила бы их. Островки другого населения, намеренно оставленные при разделе, порождали болезненные проблемы. Но что я хотел бы отметить в своем повествовании - это то, что накопилось слишком много взрывного материала, чтобы снова и снова подвергать опасности перспективу установления мирных взаимоотношений. С германской стороны доминировал факт, который следует принимать во внимание: "Данцигский коридор" глубоко уязвил германское общественное мнение, даже несмотря на период переживаемого страной глубочайшего упадка, Германия всегда была едина в своем требовании справедливого решения проблемы "коридора".

Все могло бы сложиться много проще, если бы новорожденное польское государство было здоровой, сильной, хорошо управляемой структурой, каковой, к примеру, вскоре стала Чехословакия, хотя чехи так же ненавидят немцев, как и поляки. Однако этому мешали и национальный характер поляков, их историческое прошлое и неопределенность границ их нового государства. Это была задача для сверхчеловека - свести воедино три различные компоненты новой Польши: привести к единому знаменателю и высококультурных жителей Пруссии, и беспечных, добродушных австрийцев, и отсталую русскую часть. Присущие польскому характеру разлад и разобщенность, которым столь сильно благоприятствовали разделы Польши, еще более усилились в результате более чем полуторавекового существования под тремя разными суверенами.

Национал-демократы, возглавляемые Романовым-Дмовски, были настроены страшно националистически и намного лучше относились к России, нежели Пилсудский и огромное количество его сторонников в Восточной Польше и Галиции, которые ненавидели Россию. Обе партии крепко не любили друг друга. Их взаимная вражда и составила внутреннюю историю Польши в период между двумя войнами. Приказам Пилсудского не повиновались в Пруссии, а когда у руля правления оказывались национал-демократы, им нечего было сказать "конгрессувке" в Восточной Польше. Сепаратистские чувства зашли столь далеко, что военные - приверженцы Пилсудского - предпочитали носить со своим мундиром круглое кепи - Maciejowka, в то время как национал-демократы предпочитали "konfederatka" - высокое четырехугольное кепи. То, что население Польши на 33% состояло из иностранцев - немцев, русских, украинцев, евреев, литовцев, не прибавляло силы новорожденному государству, но усиливало его подозрительность и стремление притеснять нацменьшинства.

Если бы Польша смогла выдвинуть в качестве лидера настоящего государственного мужа с ясным видением перспективы и умеренностью во взгляде - типа Масарика или Кемаль-паши, дела могли бы принять другой оборот. Но у маршала Пилсудского таковые качества отсутствовали. Вполне возможно, что он был самый очаровательный, интересный, трагический и воодушевленный лидер среди европейских государственных мужей. Он был страстный патриот, однако ясно сознавал недостатки своего народа, которые были частью его собственных. Был он в высшей степени человеком неэгоистичным. Смелость его была безгранична. Но он был романтичным авантюристом, искателем приключений, и сама его натура не позволила ему превратиться в твердого и умеренного национального лидера. Он начал свое правление с авантюрной войны против Советского Союза, продолжил - coup de main (вылазка, налет. - Прим. перев.) против Вильно. Он пережил нападение Корфанти на Верхнюю Силезию в 1926 году и поднял восстание, чтобы захватить власть, а в1933 и в 1935 годах предлагал Франции начать агрессивную войну против национал-социалистической Германии и в то же время заключил пахт о дружбе с Гитлером. В его действиях всегда присутствовал оттенок романтизма и авантюризма, тогда как его противников отличало упорство и ограниченность, которые как раз были вредны для проведения творческой политики.

Таким образом, внешней политике нового государства недоставало твердости и упорства. Конечно, тесный союз с Францией служил краеугольным камнем этой политики, однако Франция не поощряла своего союзника искать примирения с ближайшим соседом - Германией. Польша желала бы стать жандармом, бдительно следящим за германским злодеем даже тогда, когда она искренне хотела сотрудничать с ним, как это было, например, во времена Веймарской республики. Отношения ее с Советским Союзом оставались непростыми и странными; их улучшение, в принципе, было обязано совершенно противоположным мотивам, а не стремлению к примирению и дружбе. В общем-то союз с Францией был непопулярен среди большинства поляков, которых обижало слишком очевидное пренебрежение со стороны своего западного союзника. Искренняя неприязнь между чехами и поляками также стала одной из неизбежных составляющих восточно-европейской политики. Так что сцена была готова для создания одной из самых опасных коалиций - германо-русской дружбы, в основе которой лежала общая нелюбовь к своему общему соседу - Польше.

Пока я был в Варшаве, события еще не зашли столь далеко. Советский Союз полностью отсутствовал на политической сцене, а Германия считалась тогда таким политическим ничтожеством, что ее можно было не принимать в расчет. Поэтому работать мне пришлось в крайне изнурительных обстоятельствах. Даже с технической точки зрения условия были неподходящими. Прошел почти год, прежде чем МИД предоставил в мое распоряжение машину. Ни личные, ни деловые помещения дипломатической миссии не являлись подходящими для все растущего объема работы, которую приходилось выполнять. Установить контакты с моими коллегами из дипломатического корпуса или варшавского общества было невозможно из-за тотального, всеобщего бойкота, объектом которого стала германская дипломатическая миссия. Не было ни визитов, ни приглашений. В миссию засылались агенты-провокаторы. Анонимы, звонившие по телефону, осыпали нас бранью. Но мы поддерживали дружеские отношения с австрийскими и венгерскими charge d'affaires, немногочисленной немецкой общиной и отдельными мужественными и смелыми поляками.

Повседневная жизнь не предлагала большого выбора развлечений. Варшава до сих пор напоминает русский провинциальный город. Ее окрестности не подходили для воскресных визитов или экскурсий, а плохие дороги даже при наличии машины не позволяли совершать длительные путешествия. Театры нас не привлекали и потому, что мы не понимали по-польски, и потому, что постороннему человеку трудно было заказать билет в оперу. Жизнь была довольно скучной, и я благодарен моей жене за то, что она никогда не жаловалась и сумела сделать нашу домашнюю жизнь настолько приятной, насколько это было возможно в тех условиях.

Зато кипевшие в Варшаве политические страсти вполне компенсировали скуку повседневной жизни. Да, действительно, моя обычная работа не удовлетворяла меня и казалась мне бесплодной. Ноты и протесты, которые я вынужден был передавать, образовали горы на столах утомленных чиновников департамента польского МИДа по германским делам. И даже наиболее вопиющие, бросающиеся в глаза случаи нарушения прав нацменьшинств не могли пробить стену недоброжелательства и некомпетентности местных властей. Недавно назначенный глава департамента по германским делам Яновский, богатый землевладелец из Познани, был приятным человеком, всегда готовым помочь. Я часто встречался с ним в последующие годы, когда он был назначен польским посланником в Берлине, и мы стали с ним добрыми друзьями.