Венок гор - Наталья Метелева

Ладонь дороги сжалась, как сердце, объяв их. Захватила и вырвала из мира. И пойманное, словно в кулак, время затрепыхалось зверьком в силке, туже и туже затягивая узел. Отчаялось вырваться и замерло.

Он раздевал ее бережно, неторопливо, словно забыл обо всем мире. Да и не было уже того мира здесь, на ладони дороги драга.

Он касался ее восхищенно, нежно, невесомо. Как касается мира ладонь дороги драга.

Он сгорал в неутолимом огне своей клокотавшей крови. И страшился не выдержать, переступить запрет, и — не спасти; взять ее как мужчина женщину, и — оступиться, пасть в мир с летящего луча дороги драга.

Он бесконечно терпеливо будил ее безжизненную плоть, чтобы было куда вернуться духу. Умирал от сладкого ужаса, от огромного — во весь свет, не смотря ни на что! — счастья.

Чуткими руками, огненными губами ласкал, согревал. Снял шнур с поясницы, и, осторожно приподняв ее хрупкое тело, порозовевшее, как объятое зарей летнее небо, обвязал себя и ее, собрал воедино. Плоть к плоти, но душа — в душу. Дорогой драга идут в одиночку. Чтобы пройти вдвоем, надо стать — одним.

Он обретал ее и терял, обретая. Он приникал к ней, проникал в нее, выдыхал свое сердце, сжигавшее его, как Солнце. Выдыхал Солнце, которое было больше неба, — в недосягаемую, любимую, навсегда оставлявшую его женщину.

Она оглянулась, обрушилась камнем, хлынула волной, и он принял эту волну в себя, стал ею. И каждый был и собой, и другим. Они слились. Душа в душу — одна душа. Вздыбились над миром до небес. Вобрали все моря, реки, ручьи и ливни, и еще один звонкий родничок, струившийся светлой косичкой. И растворились. У них уже не было тел. И невозможно было остановиться в прыжке над бездной. И они летели. Поющими стрелами. Звенящим ветром. Одной всеохватной бесплотной волной, плескавшей в чаше Вселенной. И стали они — одно. Одно дыхание. Одно сущее. Один свет. Один мир. Один миг.

Время погасло. Взошла Вечность.

Они проросли в нее зернами. Расцвели звездами. Осыпались искрами. Огненными молниями — оземь.

Нетор следил, как просмоленные горящие колья да стрелы клевали бока и крышу дома Пореки, бессильно шипели и гасли, словно тот на дне морском стоял.

Наконец, лачуга занялась робко, нехотя, зачадила густо. И вдруг так полыхнула, — до небес, до самой изгороди выбросив вихри пламени, — что у Нетора борода затрещала. А у женщин — и волосы, и подолы вспыхнули свечками.

Бабы и этого не почуяли! Стояли, вперив в ревущее пламя неподвижные глаза без ресниц. Ринулся Нетор к жене — вырвать из Круга, оттащить, сбить огонь. Коснулся плеч — и распался Круг головешками.

Мертва была Оринка. И все они — мертвы. Жены и матери. Сестры и невесты. Все.

Давно село солнце. Давно остыло пепелище.

Давно мужчины предали погребальному костру останки жен и матерей, сестер и невест. И этот костер давно погас, и засыпан курганом. Догорели пустые дома, отданные огню, чтобы не достались ветру. Гарь висела над долиной смрадной тучей. Сухой дождь из нее падал — пепел. Никто не знал, всходило ли солнце за это долгое время.

Мужчины и мальчики уходили на запад, все дальше от долины и Вечьих гор.

Не было больше Вечьего Круга. Расплетен венок бога Веча. Рухнули все устои, все законы, как дом Пореки. Рассыпались вместе с пеплом отчих домов. Теперь люди будут жить, не чуя правды. Ни разбойника остановить, ни насильника наказать, ни вора найти. Осмелеют безнаказанные, начнут лютовать. И будут люди снова — как звери. Говорили, — так будет отныне и до конца света.

Вокруг проклятого пепелища дома Пореки навеки застыли водруженные каменные глыбы.

Вечно будут лежать под горящими от проклятий углями кости Нелюдя и его Нареченной матери, — плоть, связанная священным шнуром, соединенная кощунственным объятием, сплавленная огнищем в один неразличимый ком.

Вовеки не выпустят Пореку и Веля из Карающего Круга. Их вечно будут стеречь и пытать безмолвные каменные бабы: жены и матери, сестры и невесты, все до одной, все, как одно. Окаменевшее безумие. Вечий Круг. Говорили, — стоять ему всегда, во веки веков.

Рвались ткани бытия, расползались волглыми лохмотьями. Гроза металась меж небом и землей. Молниями прошивала вздыбленные волны морей, поднимая их к тучам, ураганом срывала земли — стягивала воедино с небесами и не могла удержать. А когда иссякла, устав обновлять мир, последним громом дрогнул тугой бутон драгонь-цвета, раскрыл и уронил на песчаный берег моря четыре лепестка. И звали их: Вель и Порека, Догляд и Липка.

Далеко от горной долины унесла их дорога драга. Трое уходили обратно. В дом, которого нет и не будет.

Вель сидел, окунув пятки в море. Чайки сновали над волнами, вышивая исчезающий тут же узор. Прощальные слова позвякивали в сердце, как горсть тусклых монет. «Я доведу вас», — сказал он. «Спасибо, драг Вель, за жизнь подаренную, за душу исцеленную. Мы сами пойдем. Своей дорогой. Тяжелой, человеческой». Поклонились, взялись за руки и ушли по пустынному берегу. И не ведомо им, что, куда бы ни ступили, они пройдут по его сердцу. Драгонь-цвет прорастает всюду.

Слова жгли его раскаленной медью. Он кинул их в тихие волны вместе с пустой ракушкой, валявшейся на песке. Ракушка канула, вместив в себя море. Она стала дном бездны с глубоководными, слепыми рыбами слов: «Мы сами…»

Одинокое солнце беззвучно плескалось в небе. Золотистом, как глаза Пореки. Дорогой драга идут в одиночку. Даже если весь мир несешь в себе, ты — один.