Венок гор - Наталья Метелева

Когда девушке исполнилось пятнадцать, она и женихов погнала взашей:

— Не надо нам с Велем никого!

Старший сын Нетора — Догляд — пригрозил силой взять ее в дом, если сама не пойдет, а она только бровью повела:

— Снасильничаешь, — Круг тебя в клочки разорвет.

— Испугала! — оскалился Догляд. — Ты бы еще Вельку-хромоножку своего на защиту позвала! Не встанет Круг за чужих. И ты всегда против баб наших шла, закон Круга не чтила. Тут взревела она раненой медведицей:

— Да кто ты таков, мужичонка блохастый, чтобы лаять о Круге языком поганым?! Пошел вон!!! Закон Круга! Много ваши дремучие бабы о нем знают! А их глупые выдумки — мне не закон! Только тронь меня, и ваша бабья молчанка веночком травяным покажется!

Догляд не из пугливых был: не впервой на медведиц охотиться. Силищи — на троих хватит. Ловкости — на десятерых. Волчьи хребты двумя пальцами ломал. И эту гордячку сломает.

— Сегодня ночью, Порека! Ушел, посвистывая. Статный, дерзкий.

Вель, подслушивавший разговор, едва успел прянуть от двери. Разгневанная девушка влетела в сенцы, шипя, как масло на сковороде:

— Я покажу им, что такое настоящий Круг! Я сама себе — Круг!

Пометалась туда-сюда, побесилась, да и рухнула, разрыдалась сухо, зло. Вель доковылял до нее, робко коснулся дрожавших плеч:

— Хочешь, я сорву для тебя цвет горний? Я смогу. Она вскинулась, еще свирепее, чем на Догляда нахального:

— И не вздумай! Куда тебе в горы соваться, калека убогий!

Никогда она не поминала об его увечье — изуродованной вилами, плохо растущей ноге. А тут, как по лицу ударила — больно, обидно, хотя и правда.

Но Вель простил ее, одинокую несчастную девчонку… Баба есть баба, ее жалеть надо.

— Пойдем вместе, тетя Порека. Я найду драгонь-цвет, обещаю. И маму с папой найду. Никто не посмеет тебя обидеть. Она задумчиво глянула на упрямца:

— Маму с папой… Давай не сегодня, ладно? И не завтра.

На малой вечоре никто и опомниться не успел, выгнать непрошеную чужачку с племянником, как Порека коснулась камней родового очага, прося покровительства бога Веча. И тут же прилюдно свершила обряд усыновления. Обнажила тугую девичью грудь, — Догляд аж застонал, да и не только у него дух перехватило, — и, скороговоркой произнеся ритуальные слова, окропила овечьим молоком розовый сосок, провела по губам племянника. Вздрогнула, когда Вель, ошалевший от неожиданности, прикусил нежную, влажную плоть. Задержал во рту на мгновенье, коснулся языком прохладного бугорка, источавшего такую незнакомую сладкую силу, что вся кровь огнем и громом взорвалась в теле мальчишки.

Навсегда осталось в нем гулкое эхо. Навсегда запомнил он это прикосновение.

И бессильный гнев мужчин запомнил: теперь никто не мог взять Пореку в жены. Женщина, имевшая детей, но не имевшая мужа, считалась женой самого бога Веча, и дети ее — его детьми. И Круг вынужден был взять Пореку под защиту: нелюдимая чужачка вошла таки в род. Премудрая Порека. Названная мать.

Войти-то вошла, да застряла у порога, как кость в горле.

Догляд, багровый от бешенства, склонился к матери, шепнул слово. Нахмурилась Оринка, соседку за плечо тронула, — и зашуршало, зазмеилось по вечоре слово тихое. Каждого языком раздвоенным коснулось-куснуло, к жене Нетора вернулось. Поднялась она, руки простерла к очагу, чтобы правду ее подтвердил:

— С каких это пор матерям дозволено косу девичью носить? Или бога разгневить хотим, чтобы он мужей наших обессилил? Не может девка быть матерью! Девка-мать — не жена богу Вечу!

Затрещал огонь в каменном круге очага, полыхнул искрами гневными — согласился. И только Порека заметила, что не пустые руки Оринка над очагом простерла. Да, может, старая жена Бограда что заподозрила.

— На моем веку не случалось такого, Оринка. Не можем мы отказать той, что сама в Круг пришла, обряд по уму справила. Вставайте, бабы! Древний обряд творить будем, расплетать косу жены Веча. А ты, Оринка, вспомнишь еще, какие руки к очам очага поднесла.

Много кто из мужчин вызвался косу девичью расплести. Юный Догляд всех быком свирепым разметал, никому не дал Пореки коснуться. На него и надели бабы венок Веча, подвели к растерянной девушке-матери, хороводом окружили. Звонко и чисто пели, так слаженно, как только бабы Вечьего рода петь умели. Кружил хоровод свадебный, распускал Догляд густую девичью косу, рекой полноводной проливал на плечи.

Не сразу понял Вель, что случилось, когда в звонкий хор крик ворвался, точно ножом сверкнул, вспорол песню. Не догадался, почему Порека из хоровода веселого вырваться пыталась. Лишь тогда осознал, что за цветы были в свадебном венке бога Веча, когда на щеке девичьей синяк распустился багровой розой.

Крепко Нетор держал мальчика — не дал вырваться, увел с поля вечоры. Крепко Круг держал Пореку — не дал убежать. Смеющийся Догляд ухватил ее за волосы, как птицу за крыло. Швырнул наземь. Быстрее и быстрее кружили бабы в свадебной пляске, — подолы широкие развевались, платки пестрым вихрем плескались, — живым шатром, летящей стеной скрыл Круг таинство обряда.

Только крика отчаянного спрятать не мог. Такого крика, что у Веля сердце из груди выворачивалось, как дерево, с корнем. Тогда и коснулся его зов драгонь-цвета. И смолкло все перед ним — и песни, и крик, и дыхание, и сердце.

Долго молчал Круг. А когда расступился, выполз из него первенец Нетора на четвереньках, — слюнявый, с бессмысленными глазами. И на ноги больше не поднялся, и разума не обрел.

Оринка, когда осознала, что сама же, стоя в Круге, сотворила с сыном, — взвыла, волосы на себе рвала. Да поздно. Сам себя Круг захлестнул, в свою же петлю попал. Не по воле человеческой, — по древнему закону бога Веча был насильник изувечен. Никто не должен остаться без возмездия. Ни Догляд, ни Оринка. И Пореке урок — за гордыню и дерзость бесстыжую.

Говорили — драгонь-цвет сам решает, кому открыться. Сам позовет. Что без зова не найти его, только сгинуть зря.

Говорили — не всякий нашедший чудо горнее сможет раскрыть его душу, а не раскроет — так и останется лежать рядом, не в силах ни взять, ни оставить, и будет слушать зов несмолкаемый, пока не умрет, а, может, и дольше.

Говорили — не всякий позванный услышит. Только тот, кто уже в смерть войдет, как в дом родной, как в жену, любимую всем сердцем. Согреет ее дыхание ледяное душой своей пылающей, и примет она его, словно бессмертного, заговорит, поведает, как драгонь-цвет сорвать. Может, и было кому так, как говорили.

Мальчик Вель иное услышал: стон бескрайний, тысячеголосый, словно звездный. Стон, скатившийся и павший в горы вечные. Не звук даже, — боль.