Сломанная марионетка (ЛП) - Джонс Амо

Я выдохнула.

— Я просто... Я... Я думаю, нам есть о чем поговорить.

— Да. — Нейт улыбается, но улыбка не достигает его глаз. — Думаю, нам вроде как есть. — Он смотрит прямо через мое плечо и ухмыляется. — О, да ладно. — Я бросаю взгляд через плечо и вижу, как Бишоп отталкивает Нейта. Он берет меня за руку и указывает на свою машину. — Садись. — Затем смотрит на Татум. — Ты тоже!

Татум надувается и топает к машине. Сдвинув свое сиденье вперед, я позволяю ей забраться на заднее, а затем задвигаю его на место и сажусь вперед. Когда я закрываю дверь, она шепчет сзади:

— Как ты думаешь, что все это значит?

— Я не знаю, — отвечаю я, наблюдая за разговором Нейта и Бишопа. — То есть, я знаю кое-что, но не много. По крайней мере, не сейчас. — Я закрываю рот, думая о книге. Они знают, что она все еще у меня. Дадут ли парни мне ее прочитать? Они все еще собираются скрывать от меня информацию?

Да. Я им совсем не доверяю. Хотя, возможно, я сплю, — никогда не сдавалась без боя, так что сейчас моя очередь начать играть, и эти мальчики вот-вот станут моими пешками.

Нейт открывает дверь со стороны водителя и проскальзывает внутрь.

— Так куда мы едем?

Я пожимаю плечами, наблюдая, как Бишоп садится в лимузин, и он медленно отъезжает.

— Отвези меня куда-нибудь.

Нейт подмигивает мне, затем включает задний ход, пока мы не отъезжаем в облаке дыма.

— Я знаю одно место.

ГЛАВА 8

— Почему я не могу пойти? — Татум стонет, топая ногой, когда выходит из машины Нейта.

Нейт указывает в сторону ее входной двери.

— Тащи свою задницу внутрь, женщина! Я разберусь с тобой в понедельник. В школе!

Я мотаю головой в его сторону как раз в тот момент, когда Татум уходит, потерпев поражение.

— В школе? — пищу я. — Нет. Нет. Нет. Нет. Нет! — Я качаю головой, прислонившись к двери. — Нет, бл*дь, нет, Нейт!

— Эй! — Он ухмыляется, ставит машину на первую передачу и едет вперед. — Это не мой приказ, сестренка.

— О, ладно! — Я огрызаюсь. — И чьи же это приказы? Потому что, клянусь Богом, Нейт, если ты скажешь «Бишоп», я тебя убью. И не играй со мной, потому что я видела достаточно смертей, чтобы не дрогнуть, если мне понадобится всадить пулю между твоих хорошеньких глазок.

— Я вижу, ты все еще крута.

— А я вижу, что ты все еще не очень умный! — Язвлю, ерзая на кресле, чтобы смотреть вперед. Наступает долгая пауза неловкого молчания.

— Послушай, вот в чем дело. Я понимаю, что ты вся в дерьме, сломлена и запуталась из-за всего этого дерьма, которое происходит, сестренка, но это намного глубже, чем ты можешь даже представить.

— Ты собираешься сказать мне, что это такое? — спрашиваю я, оглядываясь на него.

Он мгновенно отвечает

— Нет.

— Тогда иди на х*й. Мы закончили. — Я наклоняюсь вперед и врубаю радио, пока песня The Game "It's Okay" не заполняет тишину. Что он имеет в виду под приказом? Что… Бишоп? Или что-то еще произошло за время моего отсутствия? Мой отец не связывался со мной. Знал ли он, что Бишоп будет охотиться за мной? Если то, что сказал Бишоп, правда, и если он действительно знал, где я была все это время, почему они не воспользовались возможностью и не взяли меня? Как обычно, ничего не имеет смысла. Прислонившись головой к прохладному окну, я закрываю глаза и пытаюсь думать о более счастливых временах.

— Мэдисон! Не трогай это! — ругала меня мама, убирая мою руку от красивой голубой глазури.

— Почему? Я голодна! — потребовала я, снова потянувшись к торту.

— Потому что это не для тебя, и ты должна научиться быть терпеливой.

— Но чей это торт? — спросила я, наклонив голову. Я всегда считала свою маму красивой. У нее были длинные каштановые волосы и добрые ореховые глаза. Папа сказал, что у меня его глаза, потому что мои зеленые, но я думаю, что у меня есть немного от маминых глаз, потому что они также сверкают на солнце.

— Мэдисон. — Мама улыбнулась, заглянув мне через плечо. – Милая. — Ее руки легли на мое плечо. — Я хочу, чтобы ты кое с кем познакомилась.

— Хорошо, но с кем? — На самом деле я не была маленькой девочкой. То есть, мне скоро исполнится пять лет. Это было уже не мало; этого было достаточно, чтобы начать ходить в школу.

— Мэдисон! — Нейт выводит меня из оцепенения. Я поворачиваюсь к нему лицом, смахивая слезы со своих щек.

— Да?

— Ты в порядке? — спрашивает он, переводя взгляд с меня на дорогу перед собой.

— Я буду в порядке.

Я не буду в порядке.

Подъезжая к нашему дому, я поворачиваюсь на своем сиденье лицом к Нейту. Заглядывая ему в глаза, я улыбаюсь.

— Знаешь... вы, парни, мне не очень-то нравитесь.

Его рука замирает на груди в насмешливом оскорблении.

— Правда? — задыхается он, его глаза расширены. — Кто бы мог подумать?

— Заткнись. — Я пихаю его. — Ты заходишь?

— Мне просто нужно кое с чем разобраться. Я буду дома чуть позже.

— Позволяешь мне встретиться лицом к лицу с арендаторами самостоятельно, ха? — спрашиваю я, осматривая кирпичный дом в современном стиле. Дом, который я стала называть домом.

— Извини, сестренка, но эй! — окликает он, как раз когда я выхожу из машины. — Если тебе нужно алиби или что-то в этом роде, я твой парень. — Я закатываю глаза и захлопываю за собой дверь. Если мне и понадобится алиби для кого-то, то это будет против него и его стаи, а не против наших родителей. Выдохнув, я делаю шаг к дому и открываю входную дверь. Запах дезинфицирующего средства, распустившихся цветов и потускневшего дерева разносится по знакомой обстановке.

— Привет? — восклицаю я, закрывая за собой дверь и бросая сумку.

— Мэдисон? — зовет Елена, выходя из кухни и вытирая руки. — О Боже! — Она бросается ко мне и прижимает меня к своей груди. Слезы стекают по моей шее сбоку, и я отступаю на дюйм, слегка смущенная. — Ты в порядке? Где ты была? Что случилось? — Она паникует, ее руки бегают вверх и вниз по моим рукам. — Господи, Мэдисон, мы с твоим отцом так волновались! — Смятение пробирается мне под кожу. Никто ничего ей не сказал? Даже Нейт?

— И-извини, — бормочу я, не зная какую историю мне навязать. Чертов Нейт, даже не предупредил меня, прежде чем я вышла из машины.

— Извини? — визжит она, проводя руками по моим щекам. — Я волновалась, Мэдисон. И твой отец тоже. Пойдем, сделаем тебе что-нибудь поесть. — Иду за ней на кухню, придвигаю один из табуретов и сажусь. Она открывает холодильник и достает несколько мясных деликатесов. — Ты хочешь поговорить об этом?

Покачав головой, я отвечаю:

— Нет. Извини. Не сейчас. Где папа?

Сложив сэндвич, она нарезает его, а затем подвигает ко мне мою тарелку.

— Он скоро будет дома. Я позвоню ему, чтобы он знал, что ты дома.

— Хорошо, спасибо. — Взяв сэндвич, я откусываю маленький кусочек и медленно жую. Сухой хлеб и салат не помогают моему пересохшему горлу, поэтому я сползаю с табурета и иду к холодильнику, доставая упаковку апельсинового сока. Закрывая холодильник, я вижу, что на дверце висит записка, но она написана на каком-то иностранном, странном языке. Кажется, на латыни. Я смутно помню, как подруга рассказывала о латыни в одной из моих старых школ, и слова выглядят похоже. Почему на нашем холодильнике должна быть записка, написанная на латыни? Это мертвый язык, никто им больше не пользуется, что делает это еще более абсурдным. Было бы логичнее, если бы записка была написана на японском.

Оторвав ее от магнита, я вчитываюсь в причудливую формулировку.

Saltare cum morte solutio ligatorum inventae sunt in verbis conectuntur et sculptilia contrivisset in sanguine et medullis.