Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

матерью – Евдохой Павловной. После школы об институте и помышлять боялась и сменно работала в артельной швейке, что ютится за забором их барака-курятника. Евдоха тоже сменно дежурила в артельном общежитии. Она была здоровенной тёткой с рябым лицом, на котором словно чёрт горох молотил, с широким мясистым носом и с реденькими взъерошенными волосами, которые придавали ей грозный вид. «Сама – за мужика, сама и за бабу», – говаривала она. Но за язвительность и злорадство соседи прозвали её Пёрдей. И сейчас она, роняя пепел и раздражённо поплевав на сигарету, добавила вполголоса: – А ты, подруга, не лезь не в своё дело, понятно? Без тебя как-нибудь разберуся!

Однажды весной к Груне на три месяца приехал племянник с Севера – Леонид. Парень – хоть куда: ушлый, красивый!

– На семинар какой-то… – объясняла Груша, собирая после гостя тарелки с кухонного стола. – Может, и невесту подыщет, домой увезёт. – Она с намёком посмотрела на Евдоху. Та ужинала за своим столом и слушала вполуха. – А чего? – спросила у себя Груня, сгружая посуду в раковину. – Парень хороший, непьющий! Деньги большие получает. Весь заработок – в дом. Они с матерью-то – одни. Жинка за ним как за каменной стеной будет. Слышь, Павловна? Породниться не хочешь?

– Нам жених без надобности, Тоське рано ещё! – отрезала Евдоха, вставая.

– Рано? – Груня едва удержала тарелку. При этом жухлый парик её совсем сполз на затылок, открывая тронутые сединою волосы. – Да ей уж двадцать с гаком стукнуло, а ты: «рано»!

– Сказала «нет», значит, нет! – Евдоха, вытирая клеёнку, окатила сердитым взглядом назойливую соседку. – Вобще-то, Грушка… рассобачья твоя душа, ты какого чёрта лезешь в нашу жизь, а? – В дрожащем голосе Евдохи слышалась накипевшая желчь, лицо её покраснело. – Ты вон лучи свою жизь наладь, а то ведь неспроста, поди… сколь лет безмужницей-то живёшь… – ядовито прошипела она. – Поучать, дак, вы все мастера, хлебом вас не корми. – Пердя громко постучала толстым пальцем по столу, – даже не заикайся, говорю! Увижу Тоську с твоим парнем – обоим головы поотрываю! Так и знай! И тебе заодно, еслиф будешь с панталыгу девку сбивать! – грозно пообещала она и скрылась в комнате, но тут же опять появилась. – Ты вона лучи свою куделю к башке пришпандорь, а то ходишь как… чумо болотное! Тфу, страмота одна! – Евдоха захлопнула дверь.

– Да сама ты чумо! Пердя старая!

Все три месяца гость-племянник ухаживал за Надеждой. То в клуб вместе идут, где Надя в художественной самодеятельности поёт, то в кино – вдвоём, а то в парке у пруда гуляют. Наступил срок, и уехал Леонид на свой Север один. А Надежда зачастила к Тосе. Всё шушукались на кухне.

– Секреты какие-то… – чаёвничая, подивилась как-то Евдоха Груне. Они уже давно помирились. Да и короткие перепалки частенько случались в коммунальном житье-бытье. – Ак чё Надька-то не поехала с твоим племяшом? Со своим Генкой-то у неё… контры – вся любовь кончилась! Могла бы с Лёнькой-то и поехать.

Груня, прихлёбывая из блюдца, пожала плечами: «Сама не пойму. Ровно, ладили… Дак ты сама у дочки-то и спроси пето…»

– А-ай… больно надо!

Перед зимними праздниками Тося взяла отпуск.

– До-очь, ты чёй-та… всё спишь да жуёсся без конца? Смотри, разъелась как корова, – недовольно заметила мать.

– Отпуск же…

А под новый год Тося родила сына.

Козой недоенной орала-голосила Евдоха на весь барак: «Кто-о-о?» Выяснилось: Лёнька – соседки-Груни родственничек, что на семинар приезжал.

– И когда успели?.. – Беспомощно разводила руками Евдоха. – Он же за Надькой ухлястывал… Х-хма… видать, только я – за порог, а у них тута… с моей Тоськой – свой «семинар»! Вот те и на!

* * *

– Ну чё, дурища, сообчай-давай о сыне, – смирилась Павловна, – парнишку-то кормить-поить надо, коли «засеменарил», пущай уж теперь и помогает.

– Вот это парень! – радовалась за подругу и её сынишку Надя, выкладывая подарки. – Всем парням парень!

– Тоська! Какая же ты молодчина! – пришла с гостинцами и Нюра-почтариха, – обмыть мальчонку бы надо!

– Ага, прям щас! – вмешалась Пердя, загасив папиросу. – Обмоете ещё, успеете! И не мельтешитесь мне тута, парню дышать нечем.

От Леонида пришла телеграмма. Крупный перевод, потом ещё и ещё.

– Ого какие деньжищи!.. – ликовала Евдоха.

А скоро и сам папаша прикатил ненадолго. Могучий, весёлый, с горой подарков сыну. Бросил тяжёлую пачку денег на клеёнку – новенькие бумажки рассыпались по столу, бабочками закружились на пол. Евдоха спешно собрала ценный «мусор», спрятала под замок в шкапчик. Положив ключ в карман, вышла «на стол собрать». Леонид с интересом глядел на спящего сына, удивлялся: «Мой сынок! Моя кровь… на мою маму похож».

На следующий день молодые с малышом гуляли в парке у пруда. Рядом крутился Пузик, гоняя шумливых воробьёв. Было тепло и солнечно. На голубом небе плавали серые барашки. И листочки на солнце сверкали так, что казались белыми. Тося в весёлом платье лучилась счастьем. У берега плескались и гоготали гуси. Хлопотали и ворковали о чем-то своём голуби. На самом припёке, у квасной бочки, мирно дремала мохнатая кошка, которая, увидев Пузика, выгнулась, зашипела и пустилась прочь с насиженного места.

– Только матери сказал, что внук растёт – надоела: «Вези обоих!» – сказал Леонид и, обходя лужу, осторожно подтолкнул коляску.

– А… моя мама… как же? – приостановилась Тося.

– Не волнуйся, и твою мамашу заберём, – молодой человек улыбнулся, привлёк Тосю, чмокнул, – всем места хватит! Приедем, распишемся, свадьбу сыграем – всё как надо!

Шло время. Пора потихоньку готовиться. Молодой отец подсел к Евдохе, по-свойски обнял.

– Ну что, тёща, подсобирывайся – скоро едем! – весело гаркнул он зычным баском.

– Не ори, ребёнка напугаешь. Ты, кажись, не на улице.

– Говорю, подсобирывайся – едем скоро!

– Кудай-то?.. – не поняла Евдоха, – на Север? – она, чуть не задохнувшись, испуганно замахала руками: – Да вы что… моей погибели хочете? Я ходить толком не могу – там болит, тут болит… – Мать повернулась к дочери, рыхлые щёки её затряслись, губы скривились, обнажая огрызки чёрных зубов. – Ты… до-очка называешься… – родительница всхлипнула, хрипло затянула: – Ты, еслиф хочешь, поежжай-айда, оставляй мать… больную… одну… на погибель…

У Тоси брызнули слёзы. «Мамочка, – кинулась она к матери, обняла, – не надо… я же с тобой». Евдоха вытерла красный нос, быстро успокоилась. Отстранила Тосю. – Ежжай, ага… пом-морозь задницу-то! – Высмаркиваясь, тихо добавила: – Ещё не знаешь… какая там холодрыга…

– Ну здесь ведь тоже не Сочи… – мягко заметила дочь. – Вон уж и снег выпал, хотя до зимы-то ещё…

– Ай, вам хоть заговорись! – раздражённо перебила Евдоха. И вдруг рявкнула с порога: – Нет и всё, сказала! Нет! И не приставайте