Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

случалось у молодых: и любовь, и короткие ссоры. А кто похвастает, что никогда не ругался? Вот именно! Зато мирились-то как сладко! Вадим учился в двух часах езды, часто наведывался домой. Зоя по-прежнему работала в магазине, успевала в институте.

Январь дремал. На улице мороз, и – ни снежинки! Бесстыдной оголенкой лежала продрогшая земля. Наконец, в крещенскую ночь сонный ветерок запорошил снежком. И, уже разгулявшись, он, недобрый, куролесил метелью всю ночь! А под утро ветер утих, небо размякло и вывалило на город весь запас накопленных сугробов! Днём курятник облетела приятная новость: Зоя родила аж сразу двух девчонок! Встала задача, как назвать.

– Ксюхой и Симой окрестите, – разминая сигарету, сквозь кашель хрипло предложила Евдоха, – сеструх моих сводных так зовут.

– Да назовите, как самим нравится, – резонно вмешалась соседка Зои по квартире – в очередной раз беременная Нюрка-почтариха.

Счастливые родители назвали дочек Верой и Галей. С вечернего отделения молодая мать перевелась на заочное. Попросила старуху-Ефремовну присматривать за дочками, сама вернулась в магазин. Ну а Ефремовне-то лишняя копейка не помешает, она и рада-радёшенька!

А время бежит, не остановится! Вот уж у девулек и первые зубы полезли! Одинаковые, в задорных косыночках, из-под которых дрожали реденькие кучеряшки, пуговки-матрёшки с блестящими зелёными глазами развлекались игрушками, пуская изо рта весёлые пузыри.

– Гляди, какие они хорошенькие! – приглушая слёзы, шептала Зоя бабушке на фотографии. Та смотрела на правнучек и улыбалась.

Невестушкам-забавницам было уже по три года, когда родился сын. Нарекли Олегом – в честь Вадимова отца. Подрастал мальчишечка и, правда, становился копией деда-Олега, невозвратно ушедшего на войну. Молодой папаша любил дочек, но сына обожал! «Ну чего бурлишь? – первым делом спрашивал он, приезжая домой. – Маманьку-то нашу не мучаешь?» Малыш в ответ радостно калякал на своём языке, тянул к отцу руки. Вадим, наскоро пообедав, просил: «Зой, одень Олежку, пойдём-продышимся!» И мужички шли в дальний парк у старого пруда. А впереди, свернув рогулькой хвост, показывал дорогу весёлый Пузик. Он изредка оборачивался, смешно сопел и шевелил ушами, прислушиваясь к радужным отзвукам шумной улицы. Пробежав чуток, безучастно садился, деловито выскребал лапой ухо и снова бежал дальше.

Лето! Красота! Светило, возлежав на пушистом облачке, благосклонно кивает круглой головою и радует всё живое теплом. Дивные бабочки, как расписные цветочки, порхают с места на место. Петухи окрест всполошились – на разные голоса кукарекают! Пруд взбодрился! На парной глади шныряют туда-сюда паучки-трудяги, оставляя «ёлочки»-бороздки. Мамаши-утицы степенно ведут по зеркальной протоке свои выводки. Дерут глотки амурными переливами скороспелки наливные – царевны-лягушки, давно готовые к встрече с прекрасным прынцем!

«Уж я – так, я – и сяк, и таким манером!

Почему же не сплясать с этим кавалером?!»

– Несётся развесёлая песня из транзистора на соседней лавочке. Гвалт, веселье на пруду! Враз… словно по команде, квакушки-чаровницы замолкают и – шлёп-шлёп в воду! Это хозяин-аист обходит владенья, собирает горластую дань. Кругом радостное лето! Теплынь. И хорошо! «Смотри-ка, сын, благодать-то какая!»

– А я загадал наперёд, – как-то размечтался Вадим, – девчонки вырастут, замуж повыскакивают и разлетятся в разные стороны, а Олежка с нами останется, опорой будет.

– Хорошо бы, конечно. Только не больно-то дети сейчас с родителями киснут, – возразила жена. – Оно и правильно, наверное, кто знает…

Вадим закончил учёбу, работал при лётном училище и со дня на день ждал нового назначения. Зоя сидела в декретном отпуске. Интересно, почему говорят: «в декрете сидела»? Вроде, и правда, «декрет» – дело нехитрое: сиди себе-посиживай, но разве с малыми детьми посидишь? Столько хлопот! За день так наломаешься, что к вечеру уже с ног валит – только бы до подушки головушку донести… А за ночь сколько раз встанешь? Вот и мать обиходила ребят, справлялась по дому. На «посидеть»-то и времени не оставалось. Да ещё же готовилась к отъезду – паковала вещи. Молодые в ожидании скорых перемен мечтали, строили планы…

«Ведь жизнь придумана не зря»

И как же не терпелось свидеться, наконец, с летом после затяжной уральской стыни! А на дворе всё туман да туман уж который день подряд.

Ну вот оно и солнышко! Разгулялось несытое и – сглотнуло разом оснеженные на исходе мая последние задул ины! Из тумана проявились яркие и свежие картинки голубого неба с белыми облаками. Бушует запоздалая весна – торопится наверстать упущенное время! Не успеешь оглянуться, как и сирень заскребётся в окошко!

Зоя покормила детей, поагукалась с ними и уложила спать. Вадим уже неделю в полётах, вернётся с минуты на минуту. Женщина вынесла проигрыватель на кухню, затворила за собою дверь. Шептала тихонько пластинка голосом Владимира Трошина: «Ты не печалься, ты не прощайся, я обязательно вернусь».

«Всё впереди у нас с тобо-ой!» – подпевала хозяйка, простирывая детские вещи. С улицы громко постучали. «Наконец-то!» Зоя наспех вытерла руки, бегом распахнула дверь! На пороге – незнакомый офицер, позади переминался Толик – сослуживец Вадима. «Странно…» Женщина посторонилась: «проходите…» Военные вошли, молча стали у порога: «Не, мы – здесь… спасибо». «Странно», – женщина замерла. Смятенная она, не мигая, смотрела и ждала, что скажут неожиданные гости… И вдруг… Зою осенила страшная догадка… У неё перехватило дыхание, потемнело в глазах. Задавило, заломило сердце до стона, зарвало на куски! И молния! Молния пронзила всё тело! А где-то далеко из ватной темноты плыл голос офицера: «Ваш муж… выполняя полёт…» Что было дальше, Зоя не помнила…

Вадима хоронили в цинковом гробу со всеми воинскими почестями. С салютом, с золотыми буквами на лентах. Зою отпаивали ледяною водой и валерьянкой, а она, бредовая, сползала на свежую могилу, обнимала и целовала сырую землю. «Родно-ой ты мо-ой…» Родному и положила молодая вдова веточку пахучей сирени…

Пожелав, чтобы земля была усопшему пухом, и завершив тризну, поминальщики разошлись.

– Всё… – отчуждённо проговорила восковыми губами Зоя. В чёрном, она, полупрозрачная, сидела, уронив на колени руки. «Не хочу… жить… не хочу…»

– Господь с тобой! – громко испугалась тётя Шура. – Ты чегой-то такое говоришь? Чего удумала-то?! – женщина пристально посмотрела на вдову. Та слушала и не слушала… Тётя Шура продолжала: – Подумай, Зоя, ведь дети у тебя. Да и грех большой – руки-то на себя накладывать! Тебе ребятёшек подымать надо! Поняла-нет? Ты им теперь – и отец и мать – всё сама! Смотри, сколь кругом одиноких-то матерей! Хе! да вон хотя бы… не надо далеко ходить – у тебя под боком – Нюрку-почтариху возьми! Сама видишь: баба тянет безотцовщину. И не одного-не двух – четверых! И не горюет. А