Поводырь крокодила - Михаил Анчаров

– Нет, – говорит Содерини, почти не разжимая рта, и идет к двери.

Наступает тишина, и в этой тишине слышен только стук шагов уходящего Содерини.

И в этой тишине слышно, как на улице детский голос произносит:

– Мама!

Содерини идет не останавливаясь, и в толпе купеческой сволочи раздается хихиканье. Это хихикнул Джиокондо.

Но Леонардо, бледный, идет за Содерини и слышит, как детский голос просит есть, и видит, как нищая мать зарывает в землю чужую еду…

– Стой! – говорит Леонардо, и Содерини останавливается.

Тогда Леонардо без сил, без слов показывает ему большой рисунок канала. Потом начинает швырять на пол перед ним бесценные рисунки свои, но Содерини даже не смотрит.

– Нет, – говорит Содерини. – Не позволю. Я устал от тебя, Леонардо… От твоих выдумок. Твои безумные фантазии только сеют волнения среди черни…

– Синьор мой, людям нужно есть… – говорит Леонардо, задыхаясь. – Еды должно быть столько, чтобы о ней не думать… Чтобы на всех хватило, нужны каналы, машины и знания. И тогда беда не будет кружить над городом.

– Просто ушам своим не верю… Ведь ты уже не молод, – сказал Содерини удивленно. – Старый человек, а тешишься ребяческими мечтами… Господи, еще один маньяк, желающий улучшить мир… Как все это старо! Просто ты боишься крови, Леонардо!… В нашей жизни нужно быть героем, – сказал Содерини.

И тогда Леонардо пришел в себя. И рот у него стал такой, каким он его нарисует в Виндзорском портрете, – сжатый и презрительный.

– Скоро не останется людей в Италии, – сказал он. – Останутся одни герои… Правда, от этого погибнет Италия, но стоит ли говорить о таких пустяках… Героям всюду тесно, они все время сражаются, дьявол их забери… Один другого рубит пополам и этим делает двоих. Они размножаются делением, как поганки… Это я изобразил в своей картине.

– Молчи! – топнул ногой Содерини. – Вместо того чтобы поднять дух людей, ты нас смутил кровавым видением…

– Что такое ваша битва с пизанцами? – сказал Леонардо. – Два соседа, живущие через реку, насмерть дерутся на мосту…

– Ты стал бесполезен, Леонардо, – сказал Содерини. – Кто ты и что ты? Подумай, ученики твои бездарны… Картин твоих ничтожно мало, да и те на глазах ветшают… Машин твоих не видел почти никто – так, слухи одни… Ты даром прожил жизнь, Леонардо… Ведь ты старик, стыдись, ты бесполезен, – сказал Содерини с презрением.

И Леонардо ответил:

– Пара коней влечет телегу жизни… И каждый тянет в свою сторону… Телега делает зигзаги в поле… Я все старался направить бег коней прямо по дороге.

И Леонардо вышел.

…Лошади тихо скачут по мягкой траве в запахе мяты и укропа, который тянется со сжатых полей.

Садится солнце.

Кричат ласточки.

И колокола возвещают своим звоном прощание с Леонардо.

…Вот Леонардо сидит в саду Джиоконды, и перед ним портрет, лучше которого не бывает.

Джиоконда смотрит на Леонардо не отрываясь, и не отрываясь смотрят на него нянька Анита, ученики – Зороастро и Мельци.

– Проклятая война, – говорит Леонардо. – Она съедала все мои усилия. Все мои лучшие деянья… Правители и князья дерутся, как пауки в банке. Наемные войска бесчинствуют по стране… Надвигаются орды испанцев, и бороться с ними некому. Я уезжаю искать правителя, который бы объединил страну. Сегодня едем…

И тогда поднялась Джиоконда и сказала быстро и звонко:

– Не уезжайте. – И замолчала, и все оглянулись на нее, и тогда она заговорила, и пятна выступили у нее на щеках.

– Нет, этого не может быть… Как же это так вдруг? А мой портрет? Вы же его не окончили, Леонардо… Это преступление перед искусством.

– Искусство! – сказал Леонардо. – Искусство в том, чтобы приносить пользу! И так я поступал всю жизнь как умел. Скорей… Скорей… – сказал он, собираясь.

– Не уезжай, любимый… – тихо и отчаянно сказала Джиоконда.

И стало совсем тихо, и вес перестали шевелиться, и Леонардо повернул к ней бледное лицо:

– Что вы… сейчас сказали… Монна Лиза?… – Любимый мой… – сказала Джиоконда ясным голосом. – Как сладко говорить «любимый»…

– Что ты говоришь, безумная! – крикнула ей нянька Анита. – При людях!

– Ну вот, теперь ты знаешь, – торжествующе сказала Джиоконда. – Пусть! Все равно… Я столько времени молчала… Да, я люблю тебя… ты мои! Ты никуда теперь не уедешь!…

– Что она говорит?! Что говорит… Опомнись… ты замужем, – в страхе сказала Анита.

– Мой муж, – с презрением сказала Джиоконда. – Он меня получил за долги, когда разорился отец… Но душу за долги не получают… А я ее тебе отдала, Леонардо… Ты не посмеешь отказаться…

– Я! – воскликнул Леонардо, глядя на Джиоконду в горе и счастье. – Мне отказаться от такого дара?! Еще до встречи с тобою я тебя любил – при встрече только припомнил! Что же мне мешало сказать тебе это? О мадонна! Неужели этот мул, что купил тебя, как мешок овса?! Я угадал, что встречу тебя, – не угадал только, как это случится…

– Ты не уедешь? – сказала Джиоконда.

– Сердце мое, рвись… – сказал Леонардо.

– Ты не уедешь!

– Что же нам делать?! Скажи? Неужели, словно собакам, ухватив кость, вползать в конуру? Ведь то, что живет в моей душе, не даст, чтобы я спокойно ел и пил, когда за долги продают девчонок, когда нищие дети просят хлеба! Их тощие, немытые руки за сердце меня держат…

– Да, ты уедешь, – тихо сказала Джиоконда. – Я не угадала…

– Молчи, молчи! Не гляди так! Я тоже не стану глядеть на тебя. Давай посмотрим на портрет.

И Леонардо положил руки на спинку кресла, стоящего перед мольбертом.

– Прощай, – сказал Леонардо. – Прощай! Здесь все, что я умел… На этом холсте слиты ты и я… Смотри в глаза – узнаешь? Это мои глаза. Смотри в уста – это твоя улыбка… Я знаю, я сделал удивительную вещь. Теперь вижу… Здесь все звенит, как песня. Здесь руки умеют разговаривать… Видишь, одна рука зовет: «Не уходи!» – «Прощай, прощай!» – отвечает другая… А голоса их в складках рукавов отдаются печальным эхом…

И Леонардо опустил голову на руки, лежащие на спинке кресла.

И тогда, тяжело сглотнув комок слез, Джиоконда сказала ровным голосом:

– Возьми с собой портрет, Леонардо… Пусть он всегда будет при тебе… Где бы ты ни был… Я так хочу… И… эту шаль, – сказала она и накинула на портрет кружевную свою шаль. – Прощай, – еще сказала она.

И тут Франческо Мельци по знаку Зороастро снимает накрытый черной шалью портрет и выносит.

И тут Анита, нянька, ненавидевшая Леонардо, поднимает его голову, крестит и ведет к дверям. И Зороастро его выводит.

А Джиоконда прикрывает ладонью рот и молча плачет.

И тут входит муж.

– В чем дело? – спрашивает он. – Что случилось, Мона Лиза?